Темные самоцветы - Челси Куинн Ярбро

— Ксения Евгеньевна, так что же произошло?

Она торопливо перекрестилась и зашептала:

— Меня нашел слуга Анастасия Сергеевича и сказал, что мать моя при смерти, что у нее отнялась половина лица. Святые угодники! Ее отвезли в обитель Господнего Милосердия, куда свозят всех безнадежных больных.

Ракоци понимал, что это далеко не вся правда, но продолжал молчать, глядя на нее темными, сочувственными глазами.

— Я в это время разговаривала с сестрами Благовещенского монастыря и попросила у настоятельницы разрешения навестить свою матушку. Та благословила меня, и я поехала. Но эта распутица. — Ксения судорожно вздохнула. — Монахини обители Господнего Милосердия не впускали меня. Но я настояла на своем и заставила их провести меня к матери. Ее положили с другими страдалицами. Такими же, как она. — Дыхание молодой женщины вновь пресеклось, и ей пришлось смолкнуть. — Я бросилась на колени, — продолжила она после паузы, — я стала звать ее и, кажется, плакала. Матушка наконец глянула на меня. Но только одним глазом — левым. — Ксения вздрогнула и быстро перекрестилась.

— Узнала ли она вас? — спросил Ракоци. Ему на своем веку не однажды встречались жертвы удара, но помочь большинству из них он не мог.

— Да! — В коротеньком восклицании таилась такая горечь, что по спине его прошелся мороз. — Она поняла, кто я. И потянулась к моей иконке. Также лишь левой рукой. Матушка сорвала ее с моей шеи. — Рыдания Ксении все усиливались, плечи тряслись.

— Ох, Ксения, — произнес Ракоци тихо и тут же оглянулся на двойной стук в дверь.

Роджер ждал в коридоре — с большой керамической кружкой, наполненной горячим вином с гвоздикой, имбирем и корицей.

— Вам что-нибудь еще нужно, хозяин? — спросил полушепотом он.

— Воду уже греют, — сказал Ракоци. — Сообщи, когда она будет готова.

— Конечно, — кивнул Роджер и прибавил: — Алексей, видимо, восхищен вашей силой. Он с восторгом рассказывает всей челяди, с какой легкостью вы несли госпожу вверх по лестнице. «Прямо как овчинный тулупчик» — это его слова.

Ракоци досадливо дернул бровью.

— Я, похоже, забылся. — Губы его сложились в язвительную гримасу. — Сделай что сможешь, чтобы все сгладить, ладно? А не то, чего доброго, пойдут слухи, что я порхаю с кузнечными наковальнями по этажам.

— Ну, на такое вы не способны, — заметил Роджер с глубокомысленной миной.

— Как знать, — парировал Ракоци, уже от души улыбаясь. — В общем, сообрази что-нибудь.

Роджер, слегка поклонившись, ушел.

Ксения стояла на коленях перед постелью и, сомкнув руки, рыдала, но тут же затихла, поймав на себе взгляд мужа. Впервые с момента свидания с матерью она ощутила, что ее не на шутку знобит.

Ракоци протянул руку, чтобы помочь ей подняться, затем указал на кружку.

— Это согреет вас, Ксения. Пейте, прошу.

Ксения приняла кружку как нечто невиданное, вцепившись в ручку побелевшими от усилия пальцами.

— Мать прокляла меня, — сказала она. — Когда, ухватилась за мой образок.

— Быть может, он попросту ей приглянулся, — предположил Ракоци, пытаясь хоть как-то смягчить ее боль.

— Она отбросила его в сторону! — воскликнула Ксения. — Монахини видели все и поняли все. — Она попыталась еще раз перекреститься, но не смогла.

— Наверное, ей что-нибудь померещилось, — ласково утешал Ракоци. — Люди в таком положении часто не понимают, что делают и что с ними стряслось.

— Она узнала меня, — повторила потерянно Ксения. — Она узнала меня.

Ракоци не нашелся что возразить и заговорил лишь тогда когда Ксения пригубила пряный напиток.

— Что бы вам хотелось надеть?

Она заморгала словно бы наконец осознав, где находится.

— Что-нибудь теплое.

Он достал из комода широкую ночную рубашку, которую подарил ей в день именин.

— Возможно, это? Шелк достаточно плотный.

— Да, — сказала покладисто Ксения. — Пусть будет так. — Она еще раз глотнула вина, потом поставила кружку на столик и покорно позволила ему сражаться с завязками на ее сарафане, затем — на длинной блузе под ним.

— Как получилось, что вы… — Так промокли, хотел он спросить, но осекся, опасаясь этим вопросом снова разбередить ее рану.

Ушедшая в себя и уже полураздетая Ксения встрепенулась.

— А? Вы хотите знать, почему я промокла?

— Да, — ответил он, продолжая высвобождать ее из одежд.

По ее телу прошла крупная дрожь. То ли от холода, то ли… Ему не хотелось додумывать от чего.

— Монахини видели, как матушка отшвырнула иконку, и повелели мне покинуть обитель. А я не сразу разыскала возницу. Забыла, где он обещал меня ждать.

Не поднимая глаз, он совлек с нее все и скатал в плотный сверток, затем потянулся к рубашке.

Ксения отвернулась, стыдливо прикрываясь руками.

— Дайте мне. Я сама.

Ракоци протянул ей рубашку и краем глаза следил, как она воздевает ее над головой. Мелькнули груди, белые словно взбитые сливки и более полные, чем ему представлялось; их крутизна соперничала с крутизной белых как снег ягодиц. Тут же все скрылось под пышными складками шелка, и на какое-то время в спальне установилась неловкая тишина, нарушаемая лишь немолчным рокотом ливня.

— Теперь и вы прогоните меня прочь? — Шепот Ксении показался неожиданно громким. — Надо мной ведь довлеет проклятие.

— Хоть сотня проклятий! — твердо заявил Ракоци. — Я никогда вас не прогоню.

— Правда? — с сомнением в голосе спросила она.

— Правда, — подтвердил Ракоци, удрученный ее недоверием.

— И вы не отступитесь от своего обещания?

— Не отступлюсь.

Она не осмеливалась поднять потупленные глаза.

— Я ведь для вас так мало значу.

— Вы жена моя, — терпеливо откликнулся он.

— Разве? — Ксения вскинула голову. — Вы этого ничем не показываете. Словно я вам совсем не нужна.

Губы Ракоци искривились в печальной улыбке.

— Вот как? — выдохнул он, сознавая, что пришла пора объясниться. — Ксения, я ведь уже говорил вам, что отличаюсь от всех известных вам мужчин.

— Как иноземец? — полуутвердительно спросила она, надеясь, что все сейчас станет понятно.

— Нет, не совсем, — сказал он. — Я всем чужой не только в России, но и в любой точке света. Люди одной со мной крови изгои везде.

Краткий смешок, вырвавшийся у нее, был столь же язвительным, сколь и внезапным. Она, устыдившись, прижала ладони ко рту.

— Ксения, Ксения, — произнес Ракоци с грустью. — Неужели же ты никогда не доверишься мне?