Дьюма-Ки - Стивен Кинг

День выдался долгим. Если уж ты решил бросить своё тело наконвейерную ленту современной медицины (особенно в городе, где очень уж многопожилых людей, зачастую приехавших с севера и выздоравливающих после болезни) —готовься к долгому дню. Мы пробыли в больнице до шести вечера. Онидействительно хотели оставить Уайрмана. Он отказался.

Большую часть этого дня я провёл в чистилищных комнатахожидания, где журналы старые, обивка стульев вытертая, а из угла вещаеттелевизор. Я сидел, слушая тревожные разговоры вперемешку с телевизионнымквохтаньем, время от времени уходил в одно из помещений, где разрешалосьпользоваться сотовыми телефонами, и с мобильника Уайрмана звонил Джеку. Какона? Отлично. Они играли в парчизи.[98] Потом она занималась Фарфоровым городом.В третий раз они ели сандвичи и смотрели Опру. На четвёртый она спала.

— Скажите ему, что она сама ходила в туалет, — добавил Джек.— Пока.

Я сказал. Уайрмана это порадовало. А конвейерная лентамедленно, но ползла.

Три комнаты ожидания, одна рядом с приёмным отделением, гдеУайрман отказался даже притронуться к планшету с зажимом, которым крепилсястатистический бланк, возможно, потому, что не мог прочитать ни слова (язаполнил всё необходимые графы), вторая — рядом с отделением неврологии, где япознакомился с Джином Хэдлоком, врачом Элизабет, и Гербертом Принсайпом — пословам доктора Хэдлока, лучшим неврологом Сарасоты. Принсайп не стал этогоотрицать и не сказал «чушь». Последняя комната ожидания находилась на второмэтаже, где располагалось Очень Сложное оборудование. Здесь Уайрмана повели не кмагниторезонансному томографу, моему хорошему знакомцу, а в рентгеновскийкабинет в дальнем конце коридора. Я предположил, что в наш просвещённый веккабинет этот покрыт пылью и затянут паутиной. Уайрман оставил мне медальон сДевой Марией, и я сидел в комнате ожидания, гадая, почему лучший неврологСарасоты прибег к столь древнему методу обследования. Просветить меня никто неудосужился.

Телевизоры во всех трёх комнатах ожидания были настроены на«Шестой канал», так что мне снова и снова показывали одну и ту же «Картину»:рука Кэнди Брауна крепко держит запястье Тины Гарибальди, она смотрит на него,и взгляд Тины наводит ужас на любого, кто воспитывался в более или менее приличномдоме, потому что каждому понятно, о чём говорит этот взгляд. Все объясняютдетям, что нужно быть осторожными, очень осторожными, что незнакомец можетозначать опасность, и, возможно, дети с этим соглашаются, но дети из хорошихсемей воспитаны в уверенности, что безопасность положена им по праву рождения.Её глаза говорили: «Конечно, мистер, скажите, что я должна сделать». Глазаговорили: «Вы — взрослый, я — ребёнок, вот и скажите мне, чего вы хотите».Глаза говорили: «Меня воспитывали в уважении к старшим». И что самое ужасное,разящее наповал, глаза говорили: «Мне никогда не причиняли боли».