Фантомные боли - Люсинда Берри

– Сейчас мы с вами сыграем в интересную игру, – сказал он и стащил через голову свою черную футболку.

Первый раз играть в игру было труднее всего, потому что мы не знали правил. Мы вообще ни с кем никогда не играли, только друг с другом, и понятия не имели, во что играют другие. Я была первой. Игра мне не понравилась – дурацкая. Мало того, что неинтересно, так еще и больно.

И я применила свои сверхспособности: взлетела под потолок и, глядя оттуда на себя сверху, дожидалась, когда игра закончится. Когда пришла очередь Эмили, я старалась помочь ей, потому что не знала, умеет ли она так. Пока шла игра, она все время смотрела на меня – хорошо, что мы с ней умели разговаривать без слов, – и я повторяла, что все будет хорошо.

В последующие годы приходило еще много дорогих друзей, и мы играли с ними столько раз, что я не могла сосчитать. Эмили нравились те, которые приносили конфеты. Она всегда брала их, я – никогда. Конфеты означали, что придется играть, а я это ненавидела. Иногда после того, как дорогой друг уходил, мать обнимала нас, говорила, что гордится нами, и в награду выпускала нас из комнаты на несколько дней. Но бывало и по-другому: после ухода друга она впадала в ярость и била нас проволочной вешалкой или ремнем, а потом запирала.

Наше освобождение мгновенно стало сенсацией. О нас тогда писали во всех журналах и говорили по всем каналам. Вскоре после того, как нам исполнилось семь, мы устроили в квартире пожар, пока матери не было дома.

В тот день я наконец набралась смелости исследовать кухню. Мать могла бы избить нас до полусмерти, если бы, вернувшись, застала нас там, но, пока я открывала дверцы и ящики, Эмили стояла у входной двери и слушала. Квартира находилась на верхнем этаже большого здания, в самом конце. К нашей двери вела скрипучая деревянная лестница, и матери не удалось бы подойти к ней бесшумно. А поднявшись, ей требовалось вставить ключ в замок и еще приналечь плечом на дверь, чтобы открыть ее. От того момента, когда на лестнице раздавались ее шаги, и до того, как она открывала дверь, проходило секунд тридцать – вполне достаточно, чтобы метнуться обратно в гостиную и усесться перед телевизором.

Я обнаружила в кухонном шкафу пачку лапши.

– Эм, смотри, – я протянула ей пачку.

– Что это? – Эмили запрыгнула на стол рядом со мной, выхватила у меня пачку и стала вертеть в руках.

– Это лапша. Мать такую себе варит. – Я узнала красную упаковку и маленькие палочки внутри, потому что видела, как мать засыпала их в кастрюлю. Готовила она довольно редко, а если и готовила, то никогда с нами не делилась. Сметала все сама, до последнего кусочка. Если мать бралась за стряпню, от нее всегда исходил странный сладкий запах, и обычно она потом ничего не помнила. – Подумает, что сама съела, даже и не заметит.

Я была уверена, что смогу сварить лапшу, хотя Эмили сомневалась. Нам удалось зажечь конфорку, но пользоваться плитой я не умела и уронила на нее полотенце, которое тут же вспыхнуло. Заверещала пожарная сигнализация.

– Ой, боже мой! Ой, боже мой! Бетти! Бетти! – Эмили верещала еще громче, чем сигнализация. – Она нас убьет! Останови это!

Мать никогда не убирала на кухне, и та была совершенно загажена. Рядом с плитой громоздились пустые коробки из-под пиццы, и они вспыхнули вслед за полотенцем. Я стояла как зачарованная, глядя на огонь. Кухня начала заполняться дымом. От горящих коробок занялись шкафы над ними. Эмили дергала меня за руку.

– Сделай же что-нибудь! Ой, боже мой! Что-нибудь!

Я схватила ее за руку, и мы со всех ног бросились в нашу комнату, захлопнули за собой дверь, закрыли ее на задвижку и, забравшись в кровать, свернулись, вцепившись друг в друга. Эмили всхлипывала, уткнувшись головой мне в плечо. Вскоре где-то вдалеке завыли сирены, потом стали приближаться.

– Пожарные! – раздался громкий мужской голос.

За этим последовал грохот, треск, перекликающиеся мужские голоса. Мы выскочили из кроватки и спрятались в стенном шкафу. Казалось, мы просидели там, дрожа, несколько часов. По квартире прогрохотали тяжелые шаги, и великан в синей форме распахнул дверь шкафа.

– Господи. – Великан медленно выдохнул, глядя на нас, а мы с ужасом таращились на него снизу. – Давай сюда, Джон. Здесь дети.

Я смутно помню, что происходило потом. В памяти отпечатался только ужас от суматохи и мелькания незнакомых лиц вокруг. Мы с Эмили держались друг за друга, не отпуская, и не могли ответить ни на один вопрос, даже не говорили, как нас зовут. Пока врачи осматривали и ощупывали нас, какие-то другие люди пытались выпытать, кто мы такие и, самое главное, где наша мать.

Мать найти не удалось, а мы ничего не знали. Она не возвращалась три дня, а когда вернулась – дверь была заклеена желтой полицейской лентой. Нас неделю держали в больнице, но она ни разу не позвонила и не навестила. Служба опеки не собиралась нас отдавать. Из больницы нас отправили сразу в приемную семью, к Рутам.

Во всех газетах печатали фотографии нашей спальни и спальни матери, а ниже, в той или иной форме, вопрос: как они выжили? Ответ был простой – у меня была Эмили, а у нее была я. Сама не знаю, как это нам удалось, но как-то удалось. С тех пор ничего не изменилось: мы по-прежнему выживали вдвоем, и я не знала, как привести кого-то со стороны в наш мир. Несмотря на то что мы находились на попечении Рутов до окончания средней школы, они так и не смогли проникнуть в наш закрытый мир. Однако мне хотелось, чтобы с Томасом получилось иначе.

Я уже не раз думала о том, чтобы сказать Эмили о нем, но как только собиралась с духом, у нее начиналась очередная темная полоса. Пока она пребывала в настолько подавленном состоянии, что необходимость почистить зубы вызывала у нее слезы, говорить с ней о Томасе было бы бесчеловечно. И я ждала, когда появятся хоть какие-то признаки улучшения.

Надежду подпитывали мимолетные проблески прежней Эмили: иногда, возвращаясь с работы, я обнаруживала, что она вымыла все в квартире до блеска, приготовила замысловатый ужин и накрыла стол на двоих. В эти короткие периоды нормальности она всегда проявляла особую заботу: готовила именно то, о чем я мечтала вслух накануне, а