Левиафан - Хелен-Роуз Эндрюс

Неожиданно скорченное судорогой тело Эстер выпрямилось и обмякло. С ее губ сорвался протяжный вой — так кричит пойманное в ловушку животное. Глаза Эстер расширились и уставились в пространство, словно этот дикий вопль прорвал какую-то невидимую завесу, отделявшую ее от мира. В тот же миг я позабыл о тонущем корабле, бушующем море и даже о чудовище, — бросив весла, я упал на колени возле сестры, подхватил ее хрупкое тело и прижал к себе:

— Эстер, вернись. Пожалуйста, вернись…

Внезапно за спиной у меня раздалось короткое всхлипывание. Я обернулся и с облегчением увидел, что Генри приподнялся на локте. Но мальчик плакал от страха: он смотрел на Эстер, и по его лицу, и так прозрачному от холода, разливалась мертвенная бледность. У меня перехватило дыхание, когда Генри начал отползать от нас, а затем перебросил одну ногу через борт. Мальчик горько зарыдал, не находя в себе сил прыгнуть в ледяной поток, но и оставаться рядом с похитительницей было для него невыносимой мукой.

— Генри! — закричал я. — Стой. Пожалуйста. Не бойся! Она не причинит тебе зла!

— Боже, помоги нам! — Ветер подхватил и унес к небесам отчаянный крик ребенка. — Господи, спаси нас! — Генри наполовину висел за кормой.

Очередная волна вздулась позади лодки и начала накатывать на нас. Я отпустил сестру и бросился к мальчику. Поздно. Вода захлестнула его и унесла с собой. Наше суденышко взлетело на гребне кверху носом, встав почти вертикально, и рухнуло вниз. Вал отступил, я вглядывался и вглядывался в белую бурлящую пену. Напрасно. Генри нигде не было.

Эстер лежала на дне лодки, свернувшись калачиком, и что-то бормотала, беззвучно шевеля губами. И хотя слов разобрать было невозможно, сомневаться не приходилось: она, как обычно, говорит нечто непонятное и бессвязное. Зато леденящий душу ужас, который охватывал меня всякий раз, когда демон начинал свои речи, был хорошо знаком. Мне хотелось только одного: заставить ее замолчать.

Левиафан изгибался кольцами. Корабль — его жертва, — истерзанный и разбитый, не был уничтожен полностью, но монстр отступал. Как только чудовище распустило петли, сжимавшие галеон, и скользнуло под воду, носовая часть судна, лишившись опоры, тоже быстро затонула. Однако корма все еще держалась на плаву. Оставшиеся в живых моряки цеплялись за покачивающиеся на волнах обломки. Худшее осталось позади, люди начали карабкаться на уцелевшую часть корпуса, подбадривая и помогая друг другу. Одна чудом сохранившаяся шлюпка уже приняла пассажиров и двинулась к берегу. Похоже, команда начала переправляться на сушу.

Я расправил плечи и понял, что снова могу дышать.

Эстер перестала бормотать и приподнялась на локте. В следующую секунду раздался взрыв. И корабль превратился в огненный шар. Яркая вспышка ударила по глазам, а от грохота в ушах загудел церковный орган. Голова закружилась, к горлу подступила тошнота, я с трудом стоял на ногах. Рев пламени и вопли обезумевших людей смешались с шумом моря и ветра. Я желал бы заплакать, но слезы кончились. Слишком много горя обрушилось на меня за последнее время.

Сквозь рев волн и свист ветра я услышал голос отца, повторяющего библейские строки: «Ты все можешь, и намерение Твое не может быть остановлено»[71].

Я закрыл глаза. Левиафан был творением Бога: изгибающееся кольцами тело, одетое в чешую, как в доспехи, каждая мышца, каждая складка его плоти были именно такими, какими их задумал Создатель. Но что приводит зверя в ярость и заставляет нападать?

Или кто?

Я взглянул на сестру. После того как корабль загорелся, Эстер впала в забытье, губы ее больше не двигались, она лежала, обратив к небу побелевшее лицо.

На горизонте сверкнула молния, вспышка разорвала пелену снега, и я отчетливо увидел, что ждет нас в будущем. Левиафан никогда не остановится, он слишком переполнен яростью. И он слишком дик. Зверь заперт внутри, и как только ему удастся отыскать лазейку, он нанесет удар. И этот удар будет сокрушительным. Мы можем поить Эстер сонным зельем, держа ее разум в ловушке, но стоит нам хотя бы на мгновение ослабить бдительность — а рано или поздно это непременно случится, потому что мы с Мэри всего лишь люди, — он снова вырвется на свободу, и последует новая катастрофа. Это существо затопит своей ненавистью весь мир, оно будет пожирать и пожирать человеческие жизни, пока мы не окажемся перед лицом всепоглощающей тьмы, из которой на нас ринется сам ад.

Течением нас относило к берегу. Эстер лежала неподвижно, лицо ее утратило жизнь и казалось призрачным. Мысль о страданиях сестры болью разрывала мне сердце. Но как помочь ей? Я и сам был слишком слаб.

Я слышал немало чудесных историй, когда в решающую минуту человеку дается знамение: луч света пронзает облака или стая голубей опускается на крышу величественного собора. Но в жизни так не бывает. Никаких чудесных знаков. Я остался один на один с бушующим морем и гудящим ветром. И никто не примет за меня решение — это мой долг и моя ответственность. Я никогда не боялся решений и не бежал от ответственности, но тот выбор, который сейчас стоял передо мной, был слишком страшен. Ужас парализовал мою волю.

А затем я обернулся к берегу и увидел две головы, покачивающиеся на волнах: одна темноволосая, другая светлая. Мильтон изо всех сил греб правой рукой, а левой тянул Генри за шею. Его отчаянные усилия едва удерживали обоих на плаву. И все же они медленно, но верно приближались к пляжу. А там, едва различимая сквозь завесу снега, была видна женская фигура. Женщина вошла в море и поплыла навстречу тем двоим, обрамленная облаком распустившихся по воде черных волос.

Я взялся за весла, развернул лодку и поплыл навстречу буре.

Глава 29

Сегодня приехал Генри.

Он появляется во второй половине дня, и, как обычно, не с пустыми руками: телячья грудка, засахаренные фрукты и маринованные миноги. Генри знает — сестра любит его гостинцы. Тем более мы редко можем позволить себе такую роскошь. Также у него есть привычка помогать нам деньгами, вернее, он пытается навязать нам их, но всякий раз получает решительный отказ. У нас с Мэри есть все необходимое. А скоро мы и вовсе ни в чем не будем нуждаться.

Генри — член городского совета в Тавистоке[72]. Противники сочли бы его тори[73], но взгляды Генри скорее можно назвать эклектичными, что немудрено для человека, чьим воспитанием занимался самый