Сезон крови - Грег Гифьюн

Бернард рассмеялся, и его громовой хохот эхом разнесся по пустому пространству. Его губы снова залила кровь.

– Идиот, то, что случилось со мной в детстве, позволило тебе существовать! Мои обряды позволили тебе остаться, сделали тебя настоящим. Тебе следовало внимательнее слушать, что говорила тебе эта блядь. Я уже мертв и похоронен. Это не я тебе снюсь. Не меня ты видишь. А себя. Вы видите самих себя, части меня, которые живут в вас, во всех вас.

Темноту прорезали крики, вопли невероятного ужаса. Кричал Рик.

– Мы все едины. Мы все – одно и то же. Приди ко мне домой, Алан.

Рик кричал все громче.

– Хватит, – сказал я.

– Все, что у тебя есть, дал тебе я. Все началось с меня.

– Хватит!

– Такая красота, – прошипел он. – Такая красота.

Я подался вперед, неуверенно двинулся к нему. Бернард выпрямился во весь рост, но не попытался защититься. Я издал животный вопль и сверху вниз полоснул его по лицу, потом по горлу. Широко замахиваясь, я снова и снова кромсал алую плоть, заливая кровью нас обоих. Бернард по-прежнему ухмылялся, но отшатнулся, потом припал спиной к стене.

Задыхаясь, я вонзил нож ему в живот, отпрянул и упал на колени; сунул руку под рубашку и коснулся крестика, подаренного мне матерью.

Ты все еще веришь?

Я медленно поднялся – с ног до головы меня покрывали брызги крови – и уставился на тварь. Изрезанное и исколотое чудовище все еще держалось на ногах, все еще ухмылялось и упорно не отводило глаз.

Все еще веришь в то, что означает этот символ?

Существо медленно истекало кровью и в конце концов сползло на пол и село у стены, прямо в массу плоти и костей.

Я шагнул вперед.

– Ты веришь в Ад?

– Ад находится на Земле, – пробулькал он. – Посмотри вокруг. Вся планета проклята, и никто об этом даже не подозревает. Они все уже в Аду. Я просто оказался ближе к его сути, а теперь и ты тоже. Вам всем конец. Всем вам.

Ты все еще боишься темноты?

Рывком я сорвал цепочку с шеи, вытянул крестик из-под рубашки и крепко зажал в свободной руке. Другая рука на удивление ровно держала фонарик.

Веришь ли ты до сих пор в то, что Он защитит тебя?

– Веришь ли ты в Бога, который никого не наказывает? – спросил я.

Что Он любит тебя?

– Во всепрощающего Бога?

Что Он никогда тебя не забудет?

– А не мстительного?

Ты все еще боишься темноты?

Я представил себе крестики на окнах в квартире Джулии Хендерсон – ее мир ее защищал. И вспомнил день, когда моя мать вложила этот крестик в мою ладонь и сказала, что любит меня. И вскоре умерла, а у меня остался только этот предмет, который я сжимал теперь в руке.

Ты все еще веришь?

– Скажи, ты все еще веришь в такого Бога?

У него изо рта текла кровь.

– Я вообще не верю в Бога.

– Ты – нет, – сказал я. – Но я верю.

Я со всей силы протолкнул кулак ему в глотку, мимо голых десен и липкого, влажного языка. Когда тварь сомкнула челюсти на моем запястье, я протолкнул руку еще глубже и вонзил крестик ей в глотку.

Тварь выблевала мою руку с такой силой, что я рухнул на спину. Фонарик упал на пол и откатился в сторону, по пути вспышками кидая круги света на стены.

Я увидел собственную руку, залитую кровью по самый локоть. Я увидел, как тени приобретали кошмарные формы.

– Это я дал тебе веру! – Тварь, которая была когда-то Бернардом, уставилась на меня влажными белыми бельмами, а потом изогнулась, забилась в конвульсиях. Она двигалась все быстрее и быстрее, пока не превратилась в размытое пятно невероятно быстрого, ужасающе яростного движения.

Рычание и шепот окружили меня, словно стая волков, старая фабрика начала содрогаться и трястись.

Здание разваливалось у нас на глазах.