Часовщик - Родриго Кортес

Томазо тоже глянул в сторону ревизора и только тогда вспомнил:

— Я ж тебе обещанное привез!

Он повернулся к замершим в стороне каретам.

— Бруно! Сюда иди!

Дверка распахнулась, и из нее, гремя цепями, выбрался часовщик.

— Ну, наконец-то… — усмехнулся Гаспар. — Долго же ты мне его отдавал…

В его голосе слышались обида и злость, но вот смотрел он на спутника Томазо странно — с надеждой.

— Не поверишь, я за ним по всему Южному материку гонялся! — рассмеялся Томазо. — И все — ради тебя!

Уже изнемогшие от ожидания альгуасилы демонстративно громыхнули оружием.

— Сеньор Хирон…

— Успеете! — рявкнул на них восседающий на руках двух здоровенных монахов Гаспар. — Не видите, два сеньора беседуют?! Или вас хорошим манерам научить?!

Альгуасилы обиженно зашмыгали носами, но перечить высокомерному инвалиду не рискнули.

— Ну ладно, я пошел, — рассмеялся Томазо. — А то, я чувствую, сейчас напрасная кровь прольется…

Они обнялись еще раз, и Гаспар, сделав приказной жест гремящему цепями Бруно, хлопнул носильщиков по тонзурам:

— Вперед, ретивые!

И лишь когда «ретивые» почти домчали его до кареты, Гаспар обернулся.

— Не строй иллюзий, Томазо. Просто помни: я тебя вытащу.

Бруно сел, куда показали, а через мгновение напротив него усадили Гаспара.

— Долго я этого мгновения ждал…

Бруно напрягся, а монах, словно специально нагнетая страху, начал задирать подол рясы.

— Ты знаешь, каково круглые сутки вот с этим ходить?

Бруно присмотрелся. С жирного пояса монаха свисала грубая веревка, а к ней была привязана стеклянная бутыль с широким горлышком.

— Не держится ничего… льется… круглые сутки, — деловито пояснил монах, — и с бабами все… никаких отношений, — и вдруг вспыхнул: — Ты понял, крысеныш?!

— Понял.

— Ничего ты не понял! — процедил монах и опустил рясу. — И что мне с тобой сделать?

Бруно пожал плечами.

— Сеньор Томазо обычно давал мне задания… Вы тоже можете.

— Чего?! — возмутился монах и вдруг словно что-то вспомнил: — Точно-точно… эта придумка с парагвайскими архивами ведь твоя?

Бруно кивнул:

— И не только с архивами. Я много чем сеньору Томазо помог.

Монах наклонил голову с таким выражением лица, словно обдумывал, чем бы в него запустить, и вдруг захохотал.

— Скажи спасибо, что дело давно было, крысеныш… а то бы я тебя прямо здесь прикончил!

— Спасибо, сеньор, — искренне поблагодарил Бруно.

Лишь когда Томазо сунули в битком набитую камеру тюрьмы Инквизиции в Сарагосе, он понял, насколько все серьезно. Справа и слева от него сидели только братья Ордена. И многих он знал.

— Французы первыми травлю начали, — объяснили ему. — Там какой-то из наших братьев операцию на бирже провернул… то ли с рабами, то ли с сахарными плантациями… ну и погорел.

— Но это же не повод — нас всех… — начал Томазо.

— Именно что повод, друг, — засмеялись братья. — Именно что повод.

Это было странно. Орден всегда помогал католической Франции — всеми силами. Однако Европа, похоже, изрядно изменилась.

Пока Томазо был в Новом Свете, Амстердам вдруг начал славиться своими бриллиантами, а Швейцария — часами, Голландия и Англия стали задавать тон в корабельном деле, и даже в захолустной Германии как по волшебству начало подниматься оружейное ремесло. На фоне нищего Арагона и обезлюдевшей Гранады, где, как говорили, половина селений так пустыми и стоит, контраст с евангелистами был изрядный.

— Не надо было евреев гнать, — считали одни. — Что толку, что мы у них деньги отняли? Их сила не в деньгах, а в уме.

— Да не в евреях беда, — возражали другие. — Мы же вслед за евреями и своих начали давить, а это — последнее дело.

Томазо не соглашался ни с теми, ни с другими. Он-то знал, что место евреев тут же заняли структуры Ордена. А пустоту на месте изгнанных мастеровых-евангелистов сразу же заполнили собой монастырские мастера. Как сказал бы Бруно, на место выдернутых чужих регуляторов хода Орден тут же вставил свои. Однако у них, на севере, все работало, а у нас нет.

«А может, все дело в люфте? — мучительно вспоминал, что там говорил об этом Бруно. — Может, мы слишком зажали конструкцию? Так сказать, перетянули…»

— Все это чушь, братья, — подвел наконец итог самый уважаемый арестантами монах. — Беда в том, что мы обслуживали животное, которое только жрет и ср… Понятно, что, когда оно сожрало все, что было, — от евреев до морисков, — оно принялось за нас.

Гаспар никогда не держал зла. Убить обидчика мог сразу, но злиться дольше двух часов как-то никогда не получалось. А главное, он прекрасно понял, что этот Бруно и есть тот самый «подручный Томазо Хирона», что придумал какой-то «неквалифицированный», но почему-то очень эффективный трюк с архивами.

Он помаленьку расспросил Бруно, что там в Парагвае произошло, и задумался надолго. Нет, сам способ оформлять бумаги задним числом новостью не был. Гаспара заинтересовал опыт передвижки во времени огромного массива документов — сразу, одним куском. К тому, чем он занимался теперь, такой опыт имел самое прямое отношение.

— Хочешь остаться в живых? — глянул Гаспар на часовщика.

Тот энергично закивал.

— Я дам тебе шанс, — пообещал Гаспар.

Томазо вызвали на первый допрос на вторые сутки. Провели узким тюремным коридором, завели в небольшую комнату с единственным окном и жестом показали на стул. Томазо присел, аккуратно сложил скованные руки на коленях — очень уж сильно кандалы натирали кисти, — а когда Комиссар Трибунала оторвал взгляд от бумаг и поднял голову, едва не вскочил.

— Вы?! Брат Агостино?! Здесь, в Сарагосе?

— А что вас удивляет? — хмыкнул Комиссар и важно приосанился.

Томазо лишь пожал плечами; он уже взял себя в руки.

— Томазо Хирон… — принялся просматривать бумаги Куадра, — вы обвиняетесь в магометанской ереси, ереси кна… най… я, поклонении Ба… фо… мету, ну, и еще кое-что… мг-м… по мелочи.

Томазо не мог сдержать улыбки. Он понимал, что обвинять его будут, но чтобы в этом?

— А посерьезнее обвинений у вас не нашлось? — поинтересовался он. — Ну хотя бы в убийстве…

Куадра сложил руки на столе и вперил в него преувеличенно тяжелый, неподвижный взгляд.

— Заверяю, этого для вас вполне достаточно…

Томазо рассмеялся:

— Тогда приступайте.