Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков

передает зрителю подробности злодеяния. Она называет число убитых, перечисляет их имена. Ее голос Балашову знаком. Он приближается к экрану, всматривается. Это же Ута Гайст! Подруга Маши, бывшая жена Логинова! Узнаваема, хотя черты укрупнились. Двадцать лет! Вроде бы после развода с Логиновым она перебралась из Кельна в Мюнхен, к отцу, и с ними всеми общаться не хочет. Обижена. Считает, что столько для Логинова делала, а он бросил все коню под хвост ради блажи и гордыни – типичный русский… «Ну а раз так, то и нам нечего с ней дружбу водить», – решила Маша, а Игорь спорить не стал, хотя об Уте сохранил добрую память.

Увидеть именно Гайст, случайно нажать именно на эту кнопку – это судьба, ее путевод. Игорь принялся искать контакты Уты в телефоне, а, не найдя там, стал искать в старой записной книжке. И нашел. Вот мобильный, вот редакционный. Наверняка устарели. А вот адрес лички. А вдруг? И Игорь взялся за письмо. Он печатал, стирал, снова печатал и снова стирал, будто дело шло не о мейле, а о завещании или новелле. И так несколько часов подряд. Двадцать лет – стена, былая дружба – ров, наполненный обидой, что русское оказалось не таким, каким она его себе выдумала. А теперь еще – Буча. И все-таки, скрепя сердце, он изложил, что остался в Германии, что разошелся с Машей, что издается на немецком. Неприятно все это было писать, как будто подлизываясь, как будто давая понять, что он свой и как бы не русский. Но написал, лишь бы вызвать Уту на ответ, на контакт и тогда спросить у нее, что там на самом деле случилось в Буче. Игорь запомнил Уту честной немкой. Отправив мейл, он, голодный, растрепанный, после этого ежеминутно заглядывал в почту, ожидая увидеть письмо от нее. Но вместо него в списке высветилось входящее от Урсулы Грин. Это было целое послание. Он ознакомился. Чтение отобрало последние силы. Урсулу не удовлетворила та пощечина, та оплеуха, которую она прилюдно дала Балашову в Берлине. Теперь его бывшая подруга записала его в пособники убийц Бучи. «Вы писатель. Вы могли и обязаны были произнести твердое „нет“ преступному режиму. Германия вам дала такую возможность, вы могли здесь свободно писать, свободно излагать мысли. Вас стали читать. Я ратовала за вас. Но вы не сделали всего, что могли бы. Вы смолчали, когда Россия вероломно напала на Украину. Ваши трусливые рассуждения в курилке – не в счет. Но теперь, после ужасного преступления, за молчание мы осудим вас, герр Балашов. Мы, общественное объединение Kulturkreis Köln – Schriftsteller[92] – незамедлительно направляем обращение бургомистру – всех русских членов культурных учреждений и объединений, которые не осудили Россию публично – исключить».

А солнце ушло за дома, и стало зябко. Организм требовал покормить его. Игорь оделся потеплее, поднял воротник пальто, чего прежде не делал, натянул кепку так, что козырек уперся в нос. Темные очки. По пути в киоск он споткнулся, едва не упал – пришлось чуть приподнять забрало. Урсула с соседом сделали свое дело, хотелось проскочить невидимкой через двор, чтобы никто его не узнал, никто не окликнул: эй, русский! В пустыню. Исчезнуть, раствориться… Хотя под пальто пряталось и другое. Это сжатый кулак в кармане. Не дай бог, какой-нибудь Хельмут покажет ему средний палец, и тогда всю свою слабость он вложит в кулак, а кулак – в зубы, во вражью пасть. Во вражью?

– Вы нездоровы, герр писатель? – обратился к нему лавочник Арам. В его словах Игорь уже искал упрек, презрение, неприязнь, но кроме участия, ничего не обнаружил.

– Да, мне нехорошо. Мой желудок плохо переваривает новости. Сегодняшние новости. – Игорь снял очки.

– Вот я и не читаю новости. Все врут. Здесь все врут, и все врут. Амисы так много наобещали курдам в Сирии, а все продали Эрдогану. Миром правят не деньги, а очень большие деньги.

С этими словами ассириец протянул Игорю пакет с мясом, завернутым в булку, и картошку во фритюре.

– Дай мне еще пива, Арам. Бутылки три. И… спасибо тебе.

– Кельша?

– Нет. Дай покрепче.

– Верно. Кельш – ослиная моча. Не понимаю я здешних… (Хуля кельш, торговец перешел на шепот) – доппельбок возьмете? Держите. И не вешайте носа. Ваши еще надерут всем задницы. С Путиным шутки плохи… А всем здешним любителям кельша теперь придется учиться разбирать, кто из вас русский, а кто – украинец.

Нельзя сказать, что Балашова в тот вечер мог успокоить такой прогноз, но путь домой он одолел без очков на носу и кепки на бровях… А дома его ждал ответ от Уты Гайст…

В марте 2022 года Ута вышла замуж. Точнее, она оформила брак. Десять лет прожив в партнерстве с известным кинорежиссером, она вступила с ним в семейный союз. Ни он, ни она к этому не стремились, дети у них были не общими – у него две девочки, у нее – мальчик, приобретенный после разлада с Логиновым от красивого эстонца, игравшего первую скрипку в Таллинской консерватории. Дети дружили между собой и на свадьбу смотрели исключительно как на очередное «парти», вечеринку. Брака не было бы, если бы не отец Уты, добравшийся до девяноста лет и надумавший себе, что этого ему довольно.

– Хочу умереть, увидев тебя в браке, по-божески.

– Это мое дело, отец, это моя личная сфера, – возразила Ута. Как и до этого часто бывало, возразила и послушалась.

После свадьбы «молодые» провели неделю в Сардинии вместе и без забот, а по возвращении в Мюнхен разъехались. Муж отправился снимать детектив в Гамбург, а затем в Данию, а Уте начальство предложило лететь в Варшаву, чтобы оттуда на поезде добраться до Киева. Сообщил ей об этом лично интендант. Он пригласил Уту к себе днем в среду, незадолго до записи ее вечернего ток-шоу.

– Это мне свадебный подарок? – шутливым тоном поинтересовалась фрау Гайст у начальника всех начальников, хотя и не шутила. Из Киева летели тревожные вести. Русских остановили и даже отодвинули под Чугуевым, и они озлились. От корреспондентов в Киеве и в Харькове и от своих людей в «берлинских коридорах» журналистам мюнхенского холдинга стало известно, что поначалу русские глупо маршировали вперед, избегая массированных ударов по личному составу украинских военных и нацгвардейцев – исключение они делали разве что ради радикалов из «Азова» и «Айдара». Показательной была история с Бруно Калем[93]. Тот оказался в Киеве в день начала русской агрессии, но, странное дело, русские не