Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков

уселся на пол, затем лег. Тело лишилось скелета, превратилось в студень. Взгляд – в потолок. По потолку побежали светлячки. Игорь осознал, что с ним происходит такое, чего еще не происходило. Если бы он был собакой, овчаркой или боксером, то описать это можно было бы так – оставаясь собакой, в ее животном теле и при ее возможностях и невозможностях, это существо испытало вырастание своего понимания до понимания Хозяина, Человека – когда вот-вот понимание выразится не в рыке, а в слове, как у Него. Вырастание тягучее, болезненное своей неосуществимостью – это как садиться на шпагат, тянуться, когда вроде бы вот-вот и получится растянуться в полный угол, обрести свободу нового изменения и избавиться от боли, от треска рвущихся связок – но сесть не удастся, связки коротки, как ни тянись… Но если не удастся вырасти до сознания Хозяина, то тогда – пропасть. Тогда рычать, тогда рвать зубами, грызть. Или уснуть… Да, ужасное случилось. Ужасное подтвердило правоту Балашова в его неприятии «крымнаш». Но вот этого ужасного не могло случиться. Все существо под названием Балашов, его мужское, его писательское, его – как «психолог» обозначил – планетарное, его детское, его взрослое, весь его Джинн моста – все его существо поднялось над ним в знании – такого ужасного не могло быть. Именно такого. Русские солдаты – вот так? Ни за что.

Такое однажды происходило с ним. Это случилось на Ладоге, у Миронова и рядом с Мироновым. Тогда сломался прежний век и раскрылся, как лилия, век новый, век Смертника. Тогда собака-Балашов пусть на час заговорил языком Хозяина. Хозяином был Век Смертника. Время, собравшееся в балашовский Джинн моста. Теперь случилось похожее, но еще более значительное. Потому что нынешнее еще глубже к той сущности, которая этого Джинна моста, его всего, соединяет с другой, еще более вечной сущностью, но не с Богом и не со Вселенной, а с такой сущностью, которая где-то между ним и ими. И собака-Балашов, боксер-Балашов не имеет возможности, не обладает языком, чтобы выразить эту сущность. Лилия века Смертника раскрылась еще на шаг. Зато ему отчетливо ясно, чем он отличается от писателя Кукиса и от олигарха Кальтенберга. У них радость, когда этой сущности плохо. А ему – больно, очень больно. И, оказывается, он в нее верит!

Да, русские солдаты – ни за что. Русские, такие как он, и совсем другие русские не могли. Один злодей – да. Банда – да. Толпа, ведомая Пугачевым – да. Но не русский солдат из мести. А если это так, то он, Балашов, больше не может быть вообще. Он не должен и не сможет быть тем, кем был. Ни писателем, ни русским. Тогда ему не писать никогда, стать трансгендером, негром, кем угодно. Спрятаться в пустыне.

В черепе происходило бурление крови, которая давила на глазные яблоки. Шумело в ушах. Все тело ощутило смятение. Как выяснить: да или нет? От ответа зависит все. Как для собаки все – это знать, что Хозяин есть. Рядом или нет, но он есть.

Просидев всего несколько минут в страшной, в жуткой эйфории боли, Игорь сумел совладать с собой. Есть телефон. Кому позвонить, у кого узнать правду? Пожалуй, никогда у него возникало такой потребности в правде. Даже когда в молодости душу рвала ревность и жажда узнать, верна ли ему возлюбленная… Романтика и ревность. Это другое. Он подумал о Маше… и отверг первое побуждение, представив себе за миг весь между ними разговор. Маша обвинит его в чем-нибудь. «Правду, Балашов? Правда в том, что ты ее недостоин. В том, что не твое дело – политика, и нечего туда лезть, чтобы не стать частью лжи»… Что-нибудь такое она скажет ему. А его слов про то, что он тоже не вполне верит, она не услышит. «Ты остался с ними – значит веришь им». Тут уже он сам не сдержится. Он огрызнется, что нельзя было захватывать Крым и ворошить муравейник с черными муравьями, в котором правды вообще не найти. И пойдет снова между ними пустая заруба… К тому же откуда ей знать правду? Скорее всего, им там вообще ничего не показали и замолчали всю Бучу. Всю беду.

Балашов вспомнил зверское старческое лицо в окне напротив. Теперь вот такие хельмуты станут Игорю плевать на сюртук. И нечего ему им ответить… Пока нечего. Пустыня. Пустыня…

Логинов? Тоже нет. Никто Игорю такого не сообщал, не говорил, не писал и даже не намекал, но отчего-то ему стало мерещиться, что между Машей и Логиновым – то самое. Отношения не только дружеские. Маша, возможно, оттого и нервная ходит, резкая с Катей. А с ним по телефону – и подавно. Обижена в душе за то, что «уступил» ее приятелю, и злится на бывшего, чтобы не злиться на себя. Или он так полагает, чтобы убедить себя, будто Маша на самом деле любит еще его? Его, их, она, они – клубок бесконечный. Не до любовей сегодня. И все равно Логинов изменился. Он теперь – отец при сыне, и он – в России. Он – убежденный «крымнаш», и другого слышать не желает. Он стал еще высокомернее, познав и Азию, и Европу. У Игоря нет такого опыта и знания, которое он может предъявить бывшему товарищу в качестве своей новой визитки. Взгляд творца? Ты сам-то в это веришь, Игорь Валентинович Балашов образца две тысячи двадцать второго года? Воображаемый Логинов Игорю на вопрос о Буче ответит так: «Веришь не веришь? Ромашка? Поезжай сам, расспроси на месте, погляди. Я бы так и поступил, если бы был прежним Логиновым. А мне проверка не требуется». Так это себе представил Балашов. Действительно, Логинов, прежний Логинов, скорее всего так бы и поступил.

А MTV продолжал жить своей жизнью. Некто, то ли мужчина, то ли девица, пело прекрасным контртенором о счастье и свободе. Это некто обладало стройным телом и тонким, красивым лицом. Бархат ресниц, крупные губы, прямой узкий нос. Черты были бы женскими, если бы не одно «но» – борода и усы. Балашов переключил программу. Опять Буча. Трупы. Солдат в шлеме, обернутом георгиевской лентой, целится в окно, откуда кто-то снимает улицу на телефон. Крупный план. Балашов отмечает – шлем чистый, лента свежая, как у «Наших» на «Бессмертном полку» в Москве. А вокруг Буча, весенняя грязь. Другой канал. Снова Буча. Женщина-корреспондент работает на стендапе. Ее крупное лицо серо, щеки в пыли. На макушке – каска. Женщина загробным голосом