Это было в Праге - Георгий Брянцев

— В Словакию? А дома как у вас, Иржи?

Тень пробежала по лицу Мрачека.

Дома у Мрачека плохо. Умер старик отец, умер единственный сын. Жены не узнать, так она изменилась. Исчезновение мужа, смерть тестя и сына подкосили ее. Нервная горячка, которую она перенесла, отняла последние силы.

И ничто уже не напоминало в ней прежнюю сильную женщину, одаренную живым умом, чуткую и сердечную, любившую жизнь и людей. Она как-то сразу постарела. И, что больней всего, опустилась. Теперь это был человек, примирившийся с судьбой. Она не жила, а существовала — без желаний, без интересов, без радости. Как тень, бродила она но дому, слепая и глухая ко всему, что окружало ее.

Последнее время Мрачек стал серьезно бояться за се рассудок. Во сне жена бредила сыном и страшно возмущалась, когда Мрачек ее будил. Мрачек ни с кем не делился своим горем. Его ненависть к врагам усилилась, он испытывал потребность мести.

Перед Лукашем он не стал таиться.

Лукаш слушал мучительный рассказ Мрачека и жалел о том, что задал такой неуместный вопрос. Чем он мог помочь товарищу? Бессильным сочувствием?

— Тяжко, тяжко, Иржи, — выговорил он с трудом. — Вам остается одно: бить их, проклятых.

Мрачек сидел, опустив веки. Повторил глухо:

— Да, тяжко… Тяжко потому, что непоправимо.

И вдруг деловым, твердым голосом начал говорить о своих встречах с лондонским капитаном и Обермейером, о том, как возник разговор о его поездке в Словакию.

То обстоятельство, что лондонский гость и гестаповец обеспокоены исчезновением людей, посланных в Словакию, встревожило Лукаша. Все посланные при содействии гестапо люди, как сказал сегодня Милецкий, прибыли к месту своего назначения и приступили к работе. Вполне естественно, что к Голяну они не явились.

— Тут мы кое-что недоучли, — сказал Лукаш. — Вам придется на месте поговорить с товарищами. Для отвода глаз хоть кто-нибудь из них должен явиться к Голяну. Нужно рассеять подозрения. Это единственный разумный ход.

— Я тоже убежден в этом, — заметил Мрачек. — Конечно, следовало бы предусмотреть это заранее. Но мы не догадались. Если бы мы догадались, то, возможно, и мне не пришлось бы ехать сейчас.

— А может быть, все к лучшему. Запишите, с кем вам надо встретиться в Словакии, а потом поговорим конкретно о ваших задачах.

Мрачек вынул карандаш.

2

Лукаш, прочтя вывешенное на калитке объявление Гоуски, не решился сразу же явиться к нанимателю. Он несколько раз взад и вперед прошел мимо особняка, пригляделся к подъездам и окнам соседних домов. На этой улице было очень тихо. Наконец он подошел к калитке и нажал кнопку звонка.

Гоуска выслушал его и спросил:

— Рекомендацию хозяина пансиона можете представить?

— Представлю.

— Когда приступите к работе?

— Через два-три дня.

— Я вас предупреждаю, — заметил Гоуска, — что беру служащих с недельным испытательным сроком. Не понравитесь — пеняйте на себя.

— Я согласен на все условия, — ответил Лукаш.

— Отлично. Я вас жду.

3

Антонин сидел в ресторане за столиком и всем своим видом показывал, что погружен в чтение. Перед ним лежала раскрытая книга. Он ждал Грабеца.

Всякий раз, когда в ресторане появлялся новый человек, Антонин настораживался. Не поднимая головы, он исподлобья взглядывал на вошедшего, надеясь по внешнему виду узнать Грабеца. Люди входили и выходили, и ни один из них не отвечал тем приметам, которыми располагал Антонин.

Но вот вошел человек среднего роста, очень худой, почти истощенный. На нем был короткий однобортный пиджак и давно не глаженные брюки, провисшие на коленях. Незнакомец остановился посреди зала, сложил складную тросточку, сунул ее под мышку и стал потирать руки, разглядывая сидящих.

Грабец уже знал, что сегодня встретится не с Ширке, а с его помощником и что в руках у помощника будет томик Ницше.

Антонин закрыл книгу. Грабец развинченной походкой подошел к нему и спросил:

— Вы читаете Ницше?

— Да. Книгу просил передать вам Ширке.

— Так, так, — проговорил Грабец, сел за столик и начал вежливо и в то же время пугливо посматривать по сторонам.

— Кофе пить будете? — спросил Антонин.

— Предпочел бы рюмку коньяку. На дворе премерзкая погода.

Антонин подозвал официанта. Грабец вынул маленькие ножницы и стал чистить ногти: видимо, он не хотел начинать разговор первым.

«Какое ничтожество», — подумал Антонин, брезгливо изучая предателя.

Внешний вид Грабеца был жалок. Воротник пиджака, отслужившего все сроки, был тронут молью и усыпан перхотью. На сорочке сомнительной свежести расплылись жирные пятна. Вся его фигура имела какой-то жеваный вид. Лицо — буро-землистого оттенка, как лицо покойника. Над срезанным подбородком — большой полуоткрытый рот, видны верхние зубы, выдавшиеся вперед.

— Вы где пропадаете? — в упор спросил Антонин.

Что-то похожее на улыбку оживило мертвенное лицо Грабеца.

— Я не могу иначе… У меня другого выхода нет. Я предупреждал господина Ширке, что на каждом шагу меня подстерегает смерть. Я потерял последний покой…

Антонин, обрывая этот поток слов, спросил:

— Не преувеличиваете ли вы? — Ему хотелось узнать, чем напуган Грабец и как он оценивает собственное положение.

— Я поражаюсь, как вы можете говорить так спокойно, — возмутился Грабец. — Я каждый час, каждую минуту вишу на волоске. Я боюсь Праги, как огня. Да и Ширке мое пребывание здесь считал очень рискованным.

— Рискованным, но, к сожалению, необходимым, — твердо вставил Слива.

Грабец задергался, его глаза с краев как бы подернулись пленкой.

— Господи! Что же мне делать? — взмолился он, похрустывая пальцами. — Ведь я потерял всякое доверие коммунистов. После того как я выдал Червеня, Птаху, а затем выследил Файманову, они стали подозревать, что это дело моих рук. И вы сами понимаете, насколько они близки к истине. А с предателями у них разговор весьма короткий. Я же информировал господина Ширке, что у коммунистов существует созданный несколько лет назад аппарат по борьбе с провокаторами.

Антонин никогда и в мыслях не держал, что ему придется иметь дело с такими презренными людьми, как Худоба и Грабец. Всюду они оставляют кровавый след, загрязняют все, к чему только ни прикасаются. В каком человеческом сердце может пробудиться жалость к предателю? Чья совесть позволит сказать хотя бы одно слово в его защиту? Смерть предателю. Только смерть.

Грабец закурил. Дрожащими руками он мял сигарету, и пепел падал на скатерть, на его пиджак и брюки, но Грабец не видел этого. Он придвинулся поближе к столу. Его острые выпирающие колени касались ног Антонина. Он страстно доказывал, он убеждал, что жить в Чехословакии ему больше нельзя.