Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков

мрачную сторону. Профсоюз железнодорожников объявил жесткую забастовку после того, как цены резко взлетели по сравнению с зарплатами сотрудников, а статистика хулиганских актов в поездах показала, что Германия приближается к Гарлему. Кондукторы и машинисты потребовали от хозяев улучшения условий труда и отказались от компромиссов. Составы встали по всей стране. От путейщиков решили не отставать авиаторы. Замер аэропорт Кельн-Бонн. После доклада у начальства встал вопрос, как добраться до дома. Штатное расписание не предусматривало его перевозки военным бортом в Гамбург… Каршеринг? Автобус? «Сказочники. Мерхенэрцелер», – усмехается бывший бородач, продляя бронь гостиничного номера. Усмешку у оптимиста вызывает взгляд поутру на карту автобанов. Там – сплошной вишневый цвет в жилах Германии. А Бонн – сердечко. Что остается делать? Доложиться начальству – один день. Затем пересидеть в Бонне, дождаться, пока пойдут поезда, полетят самолеты. Попить пива в одиночку или с коллегами. Можно знакомиться с той категорией людей, которых ужасный хозяин Кремля назвал женщинами с низкой социальной ответственностью… Клагевитц выбрал пиво. В этом деле у него нашелся напарник, тот самый Людвиг, приятель из отдела, где еще сохранились специалисты по бывшему СССР. У Людвига в глазах Клагевитца имелся один деловой недостаток – он предпочитал «Пауланеру» «Варштайнер», и поэтому они ходили по пиву не в «Сальватор», а в «Боннскую республику». Когда-то «Боннская республика» представляла собой популярнейшее кафе, где столовались правительственные чиновники. Столики там заказывали загодя даже на обед, не говоря уже об ужинах. Прослушка там тоже велась на высоком уровне… Но после переезда правительства в Берлин «республика» стремительно стала чахнуть. Портреты прежних аденауэров, шмидтов, геншеров, кинкелей печально глядели на студентиков и преподавателей местного университета, которые сменили за столиками боссов Большой игры. Несколько оживили кассу «Боннской республики» журналисты «РГ», как раз перебравшейся из Кельна в Бонн. Прослушка, вероятно, осталась. По крайней мере, так предполагал Христоф. И поэтому оказался удивлен откровенности своего собеседника.

На третий день вынужденного пивопития собеседник понес крамолу. Начал он с личного… Его старшего брата ударили ножом в школе во время урока. Брат – учитель математики. Он рассказывал восьмиклассникам про числа и их последовательности. Брат – прогрессист, подвижник, из давних еще, убежденных «зеленых». Когда-то он протестовал против «Першингов»… Он мог бы учить в гимназии, а пошел в хауптшуле[117], чтобы нести свет просвещения детям беженцев из темных уголков земли. А через них – в их утлые жилища. Свет знаний и гуманности, свет свободы… Только свобода и демократия – это иммунные вещества от ужаса фашизма. Великая Франкфуртская школа… И вот брат рассказал школьникам о великом немце, о Гауссе, которому принадлежит начало науки наук о последовательностях, коими описывается все, что есть сущего в материальном мире истории, где имеются «до» и «после»… Он никак не ожидал того, что ученик из Марокко вступит с ним в спор. «Вранье, все числа придумали арабы, а европейцы украли их знания, а теперь выдают краденое за свое… Гаусс – фуфло», – так выступил молодец, который чудом умещался за партой. Борода у этого восьмиклассника черная, волос жесткий.

Учитель остался спокоен и добр, он поинтересовался, кто же юноше рассказал такую ерунду.

– Старший брат.

– Приведи его. Я после уроков дам вам книгу по истории математики, где понятным языком описано, как все было на самом деле.

Юноша в ответ вылез из-за парты, подошел к учителю и всадил ему в печень аргумент длиной с ладонь. Брату повезло, в кармане оказался мобильный, так что ножик соскользнул вбок, и дело обошлось месяцем больнички. Коллега Людвиг изложил эту часть рассказа о брате ровно, даже бесстрастно. И вдруг взорвался. Сволочи, мрази, до чего страну довели! Оказалось, что переростка полиция вскоре отпустила после вмешательства какого-то «зеленого» депутата. А у юноши приводов больше, чем зубов. Там и наркота, и насилие, и то самое… «Готовый бородач, твой кадр. Но отпустили, ничего. Я стал выяснять – так вот, таких восьмиклассников только в Бонне – полк. В Пфальце – дивизия. И двоих из трех задержанных выпускают. Объясни мне, к чему это? Нас что, одновременно к гражданской войне и к войне с Россией ведут?» Клагевитц насторожился. Проверяет его коллега? Или, наоборот, предлагает серьезный разговор? На проверочку он бы позвал Христофа туда, где не предполагается прослушки, где можно предложить поговорить по душам.

– Не знаю, – вполне искренне ответил Клагевитц и попытался перевести разговор в другое русло. Он выразил сочувствие Людвигу по поводу родственника, а потом заговорил о русских. Это ведь поле знаний его визави… Как у них дело обстоит с проектом правительства в изгнании? Средненько? Даже после Бучи? Кстати, кто готовил картинку Бучи, сами украинцы или им помогли?

Христоф добился своего. Людвиг одним глотком допил пиво и предложил прогуляться по набережной. Что ж, погода приглашала к пешим ходам, Рейн уже готовился принять воды с гор Айфеля, приподняться над собой и подтопить низкий берег. В переулке, ведущем к набережной, коллеги задержались.

– У вас там, в Азии, тоже многим рулим не мы, как у нас? – вопросом на вопрос ответил коллега Людвиг.

– Мы еще мало пива вместе выпили, но за откровенность спасибо, – состорожничал Клагевитц.

– Вся фирма только и говорит про твою бороду, Клагевитц. У нас мало времени на откровенности, его почти не осталось.

– У кого это – у нас?

– У тех, кто считает нужным отступить назад. Немного вернуться назад.

– И все-таки? Насколько немного? На девяносто лет – многовато, верно? – уточнил Христоф. Он знал, что при вербовке приходится рисковать. Это было похоже на его вербовку, и коллега Людвиг шел на риск.

– Это зависит от категорий. Вы на Востоке привыкли к долгим делам. А здесь, вернее, в Берлине, вспомнили, что такое «лебенсраум»[118], «восточный фронт» и даже «блицкриг». Так что про девяносто лет – не шути, Клагевитц, все очень серьезно. И очень глупо. Точнее, глупо, а не серьезно. Глупость правит. И чужие мозги. Нас (он надавил на это местоимение) такой расклад не впечатляет. Мы в войне с русскими победителями не станем, а в гражданской войне вообще нас «канаки» изживут. Будут здесь обустраиваться вместе с украми. Слышал о таких? Теперь тут таких много и станет больше. А что, возникнет очередное племя на этой земле… Канукры…

Клагевитц хотел огладить бороду, но рука встретила пустоту. Мухаммад. Мухаммад упомянул о новом племени, о семенах, о жизненном пространстве, когда рассказывал о каком-то оружии. Людвиг заметил жест.

– Что, не в молоко мой выстрел?

– Что ты думаешь о русских? – снова увел от себя разговор Христоф, сам