Альпийские снега - Александр Юрьевич Сегень

— То-то же, паря! — успокоился комбат Драчёв.

И снова залихватский припев, только теперь дорогой длинною певица вела слушателей в идеологически правильном направлении, обозначенном во втором куплете:

Дорогой длинною, да ночкой лунною,

Да с песней той, что вдаль летит, звеня.

Да со старинною да семиструнною,

Что в светлый путь теперь ведет меня!

И как только песня и танец кончились, он отобрал у цветов буденовку, надел ее и стремительным маршем направился к сцене, успел, пока его иркутянка не ушла за кулисы, и вручил душистый букет. Глянул на нее одновременно с восторгом и повелительно — мол, мой выбор пал на тебя. Она в ответ сверкнула карими глазами и засияла улыбкой. Схватила с головы у него буденовку и — хлоп себе на копну волос! Ха-ха-ха! И — откатилась, как волна от берега, назад в море, растворилась в таких же волнах.

Завершался смотр самодеятельности общим выходом всех участников с танцами под пение «Красная армия всех сильней». И она снова сверкала на сцене, но теперь в его буденовке, отыскала взглядом его в третьем ряду справа, схватила с головы буденовку и замахнулась, чтобы кинуть ему, как тарелочку, он вскочил, готовый поймать, но она засмеялась и вернула головной убор красноармейца на свою густую черную шевелюру. А он, смеясь, сел на свое место.

— Видал, как они над нашим братом мудруют! — похлопал его по плечу комвзвода. — Держись, брат!

— Это мы еще посмотрим, — покраснев, кинул за спину Драчёв.

Когда все закончилось, он ждал ее у выхода из театра. Вдоль и поперек изучил все афиши: «Безумный день, или Женитьба Фигаро», «Гроза», «Скупой, или Школа лжи», «Ревизор», «Парижская коммуна», «Мещане», «Мистерия-Буфф», «Смерть Спартака», «Заря новой жизни», «Без вины виноватые»...

— Буранова, ты с нами?

— Сейчас, сейчас...

Она! Выскочила со стайкой друзей и подружек. Конечно, сейчас они ее утащут от него. Ну уж нет уж! Поборемся.

— Вот ваша богатырка, — протянула ему буденовку.

— Можете взять себе, она вам очень идет, — не стал брать Павел.

— Буранова!

— Да иду я! Айда с нами? — неожиданно предложила.

— Отчего бы и нет? Я до завтра полностью свободен.

— Вот и славно. Меня Марией зовут.

— А я Павел.

И его приняли в компанию, познакомились — он, она, девушки Катя и Лиза, юноши Виктор, Роман и Сергей. Ага, намечалось трое на трое, а теперь он влез в качестве соперника одному из трех самодеятелей.

Вышли на Базарную площадь, носы невольно повели их к запаху горячей выпечки.

— О, пирожки с котятами, — сказал Сергей. — Наскребем?

Юноши принялись считать мелочь.

— Плачу за всех, — кинулся в атаку Драчёв и протянул продавщице деньги.

— Ты гляди, как наша Красная армия забогатела, — рассердился Роман, и чутье подсказало Павлу, что именно он нацеливался на его иркутянку с великолепной фамилией Буранова. Вот бы ему такую фамилию! Но нет, Драчёв тоже великолепно — мол, всегда готов подраться за правое дело.

Пирожки оказались с рыбой, вкусные, улетели в мгновение ока. Шли куда глаза глядят по улице Ленина, бывшему Любинскому проспекту, в сторону Оми. Мария взяла Павла под руку, мельком оглянувшись на Романа, и тот еще больше нахмурился.

— Павел, а ты в каком это звании? — спросила игриво, легко перейдя на ты.

— Так три кубаря же... — фыркнул идущий рядом Роман.

— Это что значит?

— Командир батальона.

— Коротко — комбат, — добавил Драчёв.

— Хорошее слово, — произнесла Мария. — Так что, комбат, пойдете к нам в самодеятельность?

— Запросто, — пожал он плечами. — А что, мне понравилось. Вот ты, Роман, хорошо Колчака в аду изображал. И Виктор молодец в пирамиде с голым торсом.

— А я? — спросил Сергей.

— А я? А я? — подхватили Катя и Лиза.

— Сергей с Лизой превосходно фокстрот изобразили. Карикатурно. А ты, Катя, Маяковского сильно прочитала:

Там

за горами горя

солнечный край непочатый.

За голод,

за мора море

шаг миллионный печатай!

— Смотрите-ка, все запомнил! — восхитилась Катя.

— У меня память бережливая, — признался Драчёв. — Из нее ничего не выпадает.

— А как я «Дорогу длинную» на новый лад переиначила, запомнил?

— Конечно. — И он выдал измененные строчки. — Отменно получилось, а то там некоторые поначалу кривились: «Цыганщина».

— Я тоже так считаю, — сказал Роман. — Не надо старья. Петь старые песни, читать старые стихи, ставить заплесневелые пьесы.

— Неправда, — возразил Павел. — В старом не все заплесневело. Вот я посмотрел репертуар городского театра. Там и Маяковский тебе, и Мольер, и Островский, и Горький. Думаете, «Ревизор» Гоголя устарел? Да таких Хлестаковых всегда полно будет на нашей земле. Даже советская власть нескоро искоренит.

— А может, и никогда, — добавила Мария.

Как раз в этот момент Павел пригляделся к ее кулончику и увидел, что там не жемчужина, а стеклянный шарик, подкрашенный белой краской. И его это так умилило, что захотелось поцеловать самодеятельную драгоценность. Все жемчуга мира можно отдать за подкрашенный шарик!

Он глянул на ее профиль и еще больше влюбился. Черные волосы, на солнце шоколадные карие глаза, сибирские скулы, тонкие губы, волевой подбородок. Вспомнилось некрасовское «Есть женщины в русских селеньях».

— А кстати, завтра там «Женитьба Фигаро». Айда?

— Ну нет уж, — сказал Виктор. — Маяковский — наш человек, а какое-то там Фигаро...

— Тут нам не по пути, — добавил Сергей.

— Приглашаю, — тихо произнес Павел на ухо Марии.

Она в ответ сжала ему локоть.

— А я знаю, как эти полоски называются, — сказала она, показывая на клапаны-застежки его гимнастерки. — Разговоры. Правильно?

— Правильно. А знаете, ребята, как недобитые буржуи буденовку называют?

— Как?

— Умоотвод.

— Вот сволочи!

— А как эти волны на твоей блузке называются? — спросил Павел.

— Воланы, — ответила Мария.

И вот теперь в оставленной квартире Потаповского переулка он стоял и смотрел на эту блузку с воланами, нарочно выставленную женой на спинке стула. Пошарив по шкафам, Павел Иванович, как знал, не нашел ту свою старую гимнастерку с малиновыми разговорами. Маруся увезла ее с собой в эвакуацию, чтобы время от времени прижимать