Альпийские снега - Александр Юрьевич Сегень

Если спросить, когда в Монголии не бывает ветров, ответ получите однозначный: никогда. Летом их много, осенью — больше, зимой — еще больше, а весной вся жизнь превращается в борьбу с ветром. Весна 1939 года затянулась, и в мае оставалось так же ветрено, как в марте и апреле. Ветры табунами носились взад-вперед, и Драчёв не раз припомнил совет легендарного полководца расширить поля у лысьвенок. Смейтесь не смейтесь, но эти широкие поля создавали эффект паруса, мешая солдатам передвигаться. Не застегнутые на ремешок каски ветер срывал с головы, а застегнутые тянул то в одну, то в другую сторону. К тому же и козырек, выдвинутый вперед, мешал обзору. Да и защитные характеристики стоило улучшить.

Обо всем этом Павел Иванович, уволенный Жуковым, по возвращении из Монголии писал в пространной докладной о достоинствах и недостатках снабжения и экипировки Красной армии после битвы на Халхин-Голе. По итогам его доклада и донесений других специалистов осенью разработали новый шлем. Его предполагалось пустить в производство в новом году, в связи с чем и назвали СШ-40, то бишь стальной шлем образца 1940 года. Но началась Вторая мировая война, в которую СССР вступил 30 ноября на финских рубежах, и сроки выпуска нового шлема ускорили.

Новый шлем, как и предыдущий, разрабатывался в ЦИМе — Центральном институте металлов — под руководством начальника лаборатории тонкой брони Михаила Ивановича Корюкова, который убрал широкие поля, уменьшил козырек и использовал новую сталь 36СГН, прочнее предыдущей. Драчёв в это время работал старшим преподавателем кафедры снабжения и войскового хозяйства Военно-хозяйственной академии РККА. Но, будучи заинтересован в информации о том, как выполняются его советы, лично присутствовал при испытаниях новой каски на Щуровском подмосковном полигоне. Главным снова выступал Будённый, уже в должности заместителя наркома обороны.

Увидев новый шлем, Семен Михайлович обиделся:

— Убрали поля?

— Так точно, — ответил Корюков. — Вот, по рекомендации дивинтенданта Драчёва.

— На сильных ветрах широкие поля выступают в роли паруса, — отрапортовал Павел Иванович обернувшемуся в его сторону легендарному маршалу. — Лично наблюдал в степях Монголии.

Он произнес это настолько убедительно, что обида тотчас слетела с лица Семена Михайловича, и Будённый приступил к испытаниям. Он стрелял в каску из нагана. Сначала с двадцати пяти метров — хоть бы что. Затем подошел на десять метров — пули рикошетили, шлем подскакивал, но оставался невредим.

— Семен Михайлович! — взмолился Михаил Иванович. — По вам отрикошетит!

— А вы нам нужны! — строго добавил Драчёв.

Будённый снова посмотрел на него и послушался, прекратил стрельбу.

— Молодцы, ребята, — сказал он, пряча наган в кобуру. — Хорошо сработали. Теперь я за башку нашего солдата спокоен.

И вот теперь, придя к замначальника вещевого управления Тармосину, Драчёв принялся изучать все донесения, касающиеся необходимости нового усовершенствования каски СШ-40.

— Пока доказано, что наша каска лучше, чем немецкая М-40, — говорил Тармосин. — Однако, откуда ни возьмись, встала новая проблема. Наша СШ-40 производится из стали 36СГН, имеющей обозначение И-1.

— Углеродистая кремний-марганцево-никелевая сталь, — блеснул познаниями Драчёв. — Лучше ее не придумать, насколько мне известно.

— Так-то так, — вздохнул полковник. — Но И-1 нуждается в дорогих и дефицитных легирующих добавках, а их, зараза, у нас все меньше и меньше, скоро вообще не останется. Нужно искать замену.

— Да уж, попали мы в этот проклятый сорок первый год, — чуть ли не простонал генерал-майор. — Куда ни сунься, сплошные проблемы. Что ж, будем их решать.

Глава восьмая

По садам и по бульварам растекается Москва

На другой день, 7 октября, Хрулёв и впрямь встретился в Кремле со Сталиным. Беседа продолжалась целых полтора часа, во время нее главный по тылу горячо рекомендовал Драчёва, и Верховный главнокомандующий дал положительный ответ. Добавил:

— Драчёв? Известна мне эта фамилия. Я с ним как-то беседовал в Новосибирске в январе двадцать восьмого. Помню, он хорошо мне тогда ответил. Он тогда был начальником СибВО по снабжению. А если все ваши восторги по поводу этого Драчёва окажутся не пустым звуком, я бы посоветовал со временем заменить им и Давыдова, который, на мой взгляд, справляется со своими обязанностями не на сто процентов.

Павел Иванович в эти дни уже вовсю приступил к своим обязанностям. Главный интендант Давыдов принял его у себя в кабинете как родного, и Драчёв понял, что он сильно на него рассчитывает. Петр Данилович, не дожидаясь указа о назначении, сразу же освободил для него кабинет предшественника. До квартиры в Потаповском от Красной площади недалеко, но Драчёв попросил выдать ему постельное белье, дабы иметь возможность ночевать здесь же, в кабинете, на большом кожаном диване.

Фактическое назначение его произошло накануне самого тяжелого дня в истории обороны Москвы. 12 октября пала Калуга, через два дня, как раз в день его официального утверждения в должности, немцы вошли в Боровск, от которого до стен Кремля сто километров. Даже во Франции наш экспедиционный корпус не пустил гуннов к Парижу дальше чем на сто пятьдесят.

Слухи о том, что Москву до конца октября сдадут, становились все назойливее, да и без них очевидно: предприятия одно за другим закрывались, рабочих увольняли, выдавая зарплату на месяц вперед, распущены суды, из тюрем увозили заключенных.

— Слыхала, всех, кто на Лубянке томился, ликвидировали, — сердито намывая пол, бурчала баба Дора, уборщица шестидесяти пяти лет, строгого нрава которой побаивались многие, включая даже Повелеваныча. Бывало, он сам зайдет к кому-нибудь в кабинет, увидит беспорядок на столе, и само собой скажется: «Баба Дора увидит — не помилует».

Гроза всего управления, баба Дора чистоту наводила утром, днем и вечером. Звали ее важно — Дорофея Леонидовна Бабочкина, происходила она из потомственных представителей дореволюционной прислуги, служивших чуть ли не у членов августейшей семьи, а потому на всех нынешних глядела свысока и нисколько не боялась высказываний.

— Наше-то ведомство когда засверкает пятками? Голубчик Павел Иваныч, когда мы-то собираемся драпать, спрашиваю.

— Не знаю, матушка, ох не знаю, — отвечал Драчёв, сразу придумавший для нее эдакое обращение, и оно бабе Доре пришлось по душе, она как-то всех считала своими детьми, причем непутевыми. — Моя фамилия Драчёв, а не Драпачёв.

— Это ж надо так немца до Москвы допустить! — кряхтела Бабочкина, старательно наводя чистоту в его кабинете. — Царь Николай и то...