Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков

границы между добром и злом, паталогически, до разлада со школьной логикой, ясно, что такое хорошо и что такое плохо. Способность глубоко воспринимать и различать явления жизни, качество проверки явленного на химический состав добра и зла – находятся в пропорции с опытом. С историческим опытом – который от макушки до кончика хвоста. Физиологи установили – генетическая память является физическим явлением, связующим наш повседневный опыт решений с мирозданием. А, значит – так считает Волохов – свобода в свободном мире – это задача повышенной сложности. Это навык или дар воспринимать явления в полноте, сложности и иерархии связей, как можно тоньше дифференцировать и как можно богаче классифицировать эти связи в своей знаковой системе. Но поди намекни Сибилле, что она существует в менее свободной среде, нежели он, в нынешней России! И даже чем в СССР, из которого он хотел смыться, да колено не дало! Сибилла категорически отказывается признать за ним правоту. Она считает, что давит его логикой, а логика – двоична. Она не может вместить в себя его непонимания – как вообще правильность их крутого и однозначного расчета с собственной историей можно ставить под сомнение? «Вот вы не разделались так же со сталинизмом, поэтому топчетесь между империей российской и империей зла, и, не успев упрочить демократию, побежали от нее, только пятки засверкали!» Такая у нее логика. И ей бесполезно возражать, что у нее колонизирован ум, и это хуже, чем колонизированное право и колонизированная экономика… Он знает, чем она ответит. Но не знает, где расположен тотглавный орган, в который следует послать пулю. Он не ставит бесполезной задачи разубедить. И не знает, как расколдовать. Если бы Сибилла смогла допустить, что логика объяснения поступка и умение овладеть явлением – это различные пути! Логикой, как сеткой рабица, можно обнести все, что угодно. Но она не приспособлена для постижения. Для постижения необходима энергия. Энергия особого, высшего свойства. Она более тонко соткана, нежели энергия игры. Если бы он нашел на теле Сибиллы тот орган, где сплетается в белок энергия высокого свойства – цель для пули, – то мог бы допустить, чтобы они с Сибиллой вместе топтали променаду городка Х, поднимались в гору и ездили на ловком автобусе в Миттельштадт, как три года назад. Но и тогда он не играл бы с нею в шахматы – тот орган, о котором речь, не для этой премудрой комбинационной игры…

Волохов разобрался с пуговицами на безрукавке, запахнул овчину и еще раз пошел вниз, в темноту. При сходе со второй линии он заступил на траву. Она, мокрая, холодная, скрипучая, оказалась скользкой, и он чуть не упал. Если бы упал, то мог бы съехать на заду или полететь кубарем. Как же он давно не перемещался кубарем… Это совсем не страшно. Страшно перед падением. Может стать страшно. Потому что жизнь – это постоянный выбор между «падать» и «не упасть». Остаться самим собой или измениться. До каких пор можно изменить себя, оставаясь самим собой? Откуда страх, что вот еще чуть, и еще чуть, и ты – уже не ты? Этот страх от знания, что «есть ты», и «ты есть». А где? Вот первые пять сеансов с великим психотерапевтом, и ты – еще ты, хотя ты перестал курить, ходить налево, и пить с приятелями пиво по выходным. А шестой сеанс ты вдруг прервал и отказался платить и в грубости своей дал ему в проникновенное лицо, потому что сердце екнуло – еще шаг, и ты – уже не ты! Уж лучше курить! Или так. Без руки – еще ты. Без имени – ты. Без печени – тоже ты. А без носа? Вроде бы тоже ты. Без сигареты – ты. Даже без сердца – ты. С чужим сердцем. А без убеждения, что Крым – наш? Нет, уже не ты? Что советский, сталинский СССР и гитлеровская Германия – это две противоположные стихии рождения и вырождения? Что твою родину достоин ругать только ты сам и тебе подобные отшельники, но не те, кто «знает как надо?» Так что же есть ты? И почему вдруг, через три года, стали мерещиться тебе за спиной кирхи мужицкие силуэты да воинские шлемы северных русских церквей?

А если без головы? Если с чужой головой? Если что-то препятствует тебе принять новую голову в качестве еще своей? В чем ты всегда подобен себе, сколь ни укрупняй себя под микроскопом и не удаляй телескопом, сравниваясь с Богом и со светилами? Мама. Например, так. У кого-то – родина. Может быть, и так. А, может быть, и ничто. Дух – не слово, которого не разобрать дальше, чем на буквы. У кого-то дух можно дробить до бесконечности, сначала на орехи, потом – на атомы, дальше – на нейтрино. Долго, очень долго Волохов, оказывается, об этом не задумывался, даже вглядываясь в зеркало, глаза в глаза с самим собой. И вот задумался. А задумавшись – отяжелел, как бочку кваса выпил. Застоявшийся осенний гриб, набравшийся, напитавшийся влагой сочной земли. Тяжело быть бесконечно дробимым, если хочешь быть в чем-то неделим, подобен себе.

Когда девушка с худым лицом осталась в своем родном краю, отказав ему тем более окончательно, что вовсе без сопротивления, он начал ставить над собой эксперименты и занимается ими, оказывается, до сих пор. Завел себе наблюдателя. Себе и в себе. Вывез себя все-таки подальше от Родины. И все равно несет в себе тот самый вопрос: «Кто я, для какой цели я – тут – родился». Нет, просто «кто я». В нашем веке дополнение о цели – излишне, оно дискредитировано веком прошедшим. Если ты не в действующей армии, не учитель в школе и не врач на скорой…

– Это потому ты делимый на родину, – однажды предложила объяснение Сибилла, эта удивительная женщина, – это потому, что ты вырос, стал большим в очень большом городе. У тебя слишком большая родина, а это все равно, что ее нет.

Ах, эта проницательная, уверенная в уме как судебной категории женщина… Волохову даже пришло в голову на ней жениться в благодарность за отгадку. Но она все сразу испортила, когда добавила о себе – что сама из большого, и ей это близко и понятно, как никому другому. Большим городом оказался Франкфурт. Да. Ха-ха. Так что в очередной раз не женился. На Сибилле. Ирония – один из инструментов дробления. Можно жениться в шутку над собой. Но он не стал. Хватило урока