Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков

– На руку? – попробовал пошутить я, делая одновременно шаг в сторонку. Но не тут-то было. И я покорился. Солнце, войдя во вкус, вовсю пекло мою макушку, нагревало мою посадочную площадку для небесных рифм. И я подумал, что, в самом деле, куда спешить? По большому счету все уже написано кем-то, и дело только в том, чтобы ты возжелал выразить по-своему то, что до тебя тысячи раз выражали по-своему другие. Мой друг, художник и поэт, выпив полсотки водочки под соленый груздь, так сказал одной молоденькой начинающей поэтессе: «Поэзия – это молчание, это сомкнутый рот так долго, пока его не вырвет строфой, пока совсем не сможешь молчать». Это было в Москве, у меня на кухне, а груздь туда приехал из Новгорода-на-Волхове. Чудесный соленый груздь, приправленный сметаной. Прямо скажем, совсем юной поэтессе он так сказал – и выпил. И съел. Художникам хорошо. Как и прозаикам. Им можно писать стихи просто так, не под карой высшего суда и мерой тоже высшей… Но я отвлекся, ведь спешить мне, как я установил, было некуда.

– На руку хромой? – серьезно отнесся к шутке мой лавочник. – Нет, на ногу. На левую ногу, – на миг нахмурив высокий и голый, загорелый лоб, уточнил он и продолжил:

– Но необычный был человек, крепкий, молчаливый, спокойный. Не пьющий. А приезжал в самый несезон, чтобы без людей. А тоже интересовался древней игрой. Я думаю, это был игрок посильнее многих. Как вы.

Я честно возразил, что он явно мне льстит – я могу перекинуться в преферанс и даже в бридж, но шахматы – занятие для меня слишком опасное, потому что игрок в них, как и писатель, играет только с самим собой, – это как любителю выпить жениться на алкоголичке…

Но баварец не поверил мне на слово. Он не стал возражать, хотя немец склонен убеждать других в том, в чем уверен сам, пусть даже эта уверенность в том, что в России запрещены аборты и там вешают педерастов на фанерных столбах – на каждом столбе по педерасту. И тишина. Темно. Снег. Все передвигают шахматы. К чему это я?

Нет, баварец лишь усмехнулся. Он и не думал подозревать меня в гомофобии. От улыбки на его голове приподнялись и встопорщились уши, оба с волосиками на заостренных кончиках.

Я знавал строителя, который в юности подавал надежды шахматного дарования, но настолько впал в зависимость от этой игры, что собственная мать испугалась, не сошел ли любимец с ума. Испугалась и отправила его в армию – а это была-таки еврейская мама. Военком оказался ее бывшим любовником, парня приписали не в спецроту, а в стройбат. Вот такая судьба. Удивительно злая судьба, как сложила строфу Новелла Матвеева, но не о нем. Сейчас он – известный архитектор, что-то очень дорогое строит в Лондоне и в Нью-Йорке. К шахматной доске не подходит, а если вдруг, изредка, в программе новостей сообщают об успехе какого-нибудь гроссмейстера, он с проворством, которого от этого отъевшегося самовлюбленного человека трудно ожидать, хватает пульт и выключает телевизор, попутно произнося короткое русское слово, из синонимов которого в данном случае наиболее близок «бездельник».

Знаю одного маститого пекаря. Этот обучался в Питере в советское время в художественном училище. Писал – с ударением на второй слог – с обеих рук, после первого курса победил на Всесоюзном конкурсе. Сам заслуженный живописец Бабанов, как-то, в конце сороковых, написавший Сталина в рост, разрешал ему заходить в мастерскую, куда не допускалась даже жена – ей сквозь кованую рамку окошка в двери позволялось одно – передавать хлеб насущный в келью затворника. Там теперь творился не вождь, там творилась икона. Пахло хозяйственным мылом, деревом и скипидаром. А мой подмастерье ублажал мэтра молдавским коньячком из криковских подвалов, где тогда заправлял его папа, старый барыга, сиделец и давний друг Леонида Ильича, теперь «вставшего» на Москве, выдвинувшегося в генсеки. Папа мечтал сыну хорошее будущее. Пусть мальчик выучится на хирурга. Кусок хлеба – всегда на столе. При любой власти. Тяга сына к живописи расстроила папу. Мальчик мечтает стать Рембрандтом? Зачем? Один Рембрандт уже есть! Папа был человеком дела и, зная упрямство сына, пошел иным путем – пока тот получал уроки мастерства иконописи, платя отцовским коньяком и собственной печенью, бочонок вина «Лидия» ехал в деканат. А когда доехал до декана, парня, найдя предлог, отчислили из училища – папа не стал скрывать, что договорился с деканом художественного и теперь тем же способом убедит ректора медицинского института принять будущего хирурга. Но мальчик, рассердившись на родителя, наголо обритый, вместо аудитории направился в воинскую часть, опередив еще один бочонок «Лидии», шедший из Тирасполя военкому. Место службы оказалось карьерным – Брно, Чехословакия, штаб. 1968 год. Бизнес на плащах а-ля болонья и фартовых лакированных ботинках для покойников, стоивших в Чехии копейки, потому что на бумажной подошве, и расплывавшихся во время первого же ливня, посылки в Одессу, знакомства по всему широкому армейскому фронту, когда жены полковников и генералов любят тебя, не вызывая ревности у мужей! Деньги и связи. Кому война, а кому – социализм с человеческим лицом…

Я отслужил с ним в Брно. К гешефтам с начальством он меня привлекать не стал, да я и так состоял при штабе за умелое, грамотное письмо. «Твою интеллигентность в рубли не конвертируешь», – сформулировал он поставленный на мне крест. «Не надо», – возразил я, не очень понимая тогда, что такое конвертация. «Надо, – твердо сказал он, – чем больше рублей, тем шире кругозор. Ты этого не понимаешь пока, но поймешь. Сколько у человека ума, столько у него спокойствия». Я подумал, что папа не зря отозвал его из иконописцев и призвал в фарцовщики. Как фарцовщик он стал велик. Потом таких, как он, стали величать бизнесменами. Позже – олигархами. Он перестал наводнять Одессу штиблетами для покойников. В какой-то момент он решил, что знает, как спасти СССР и накормить советских людей по всей стране дешевым хлебом. Он понадеялся на Брежнева, а папы уже не было в живых, чтобы отговорить его… Ради доброй памяти о родителе ему дали выехать в Австрию… А я на его образе выстроил свою первую повесть. Маленький роман о Чехословакии 1968 года, об одной мотопехотной воинской части, о неслучившемся художнике, едва не спасшем СССР от всемирного позора очередей за хлебом и от распада… Эта повесть, оснащенная анекдотами о советской фарце, не была напечатана, я по ошибке прослыл диссидентом,