Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков

– Ясно. Нет, ребята, так дело не пойдет. Ты, девушка, прекращай это, я не позволю, чтобы моего сына здесь за подрывную деятельность по законам военного времени – того, в расход.

– Мы все продумали, отец. Нам поможет дядя Чолпон, у него серьезный бизнес. А потом мы поженимся и поедем учиться в Гонконг, – собравшись с мужеством, прямо в лицо Владимиру заявил Мирвайс.

Это был сильный удар. Под дых. Логинов ощутил такую усталось, под тяжестью которой, кажется, может прогнуться рельс. Вот и проявилось то, что его беспокоило в сыне. По инерции Владимир поинтересовался, где у дяди бизнес. Оказалось, в России. Логинов хотел выдать саркастический и жестокий вердикт, но сдержал себя. На Востоке надо быть хитрым, а с Востоком – терпеливым. «Поглядим, что с этой Чолпон можно сделать. Что за дядя, какие у нее хвосты», – закусил он удила, готовый на самое нехорошее, неинтеллигентное. Встал и ушел, оставив Мирвайса переживать, а узбечку колдовать над ним, восстанавливать его собственное «Я», которое подавлено отцовским авторитетом. Завершилось, конечно, неистовым сексом, но Логинов к тому времени уже находился далеко. Да он и вообразить бы себе не мог, что может произвести на теле мужчины восточная искусительница мелкими остренькими клыками, если у нее есть цель…

Логинову очень хотелось поехать к Маше. Но в этом он увидел признание собственной уязвимости и даже слабости. Хотя и самоиронии хватило. Так и сказал себе – тоже мне Ахилл. Но вот он увидит там Катю и позавидует Балашовым. Как бы ни презирал он зависть, а позавидует. И – не поехал. Вместо этого он позвонил Громаде. А тот как будто ждал его звонка. «Приезжайте, Володя. У меня вечер свободен, сейчас вы мне важнее книги, – бестактно определил веса своего времени профессор, но сам спохватился, – мы сейчас друг другу важнее наших книг». И Логинов поехал на метро до «Проспекта Вернадского», к Громаде. Пассажиров вечером много, а в ту сторону – молодежь, молодежь, молодежь. Кто с роликами, кто – с самокатом, кто – со странной штукой, моноколесом. Инопланетяне. Старомодники тащат велосипеды. Одна парочка, два поджарых тонкошеих щетинистых либертерианца, загрузили тандем. Они показались Логинову старичками, но он сообразил, что втрое старше этих голубков… Логинов приблизился к «либертерианцам» и спросил, как им удается синхронно крутить педали. С расстановкой выговорил «педа… ли». Спросил просто так, потому что ответ знал, конечно. Они стушевались и потащили велик в другой угол. Молодежь оборачивалась, отвлекалась от своих гаджетов, пропускала. Тогда Логинов привязался к высокому, статному парню в большом блестящем желтом шлеме, владельцу желтого же моноколеса: «Дай прокатиться на твоей штуке». Парень невозмутимо бросил сквозь зубы короткую бесстрастную матерщинку с простым смыслом: «Головку расшибешь, дядя». «Ты на ней в Гонконг поедешь?» – не отстал Логинов, и ему полегчало. Парень отвернулся. Что отвлекаться на городского безумца? Но Логинов нарывался дальше. Он тихонько постучал костяшкой среднего пальца по шлему: «Эй, иноходец, на фронт не хочешь прокатиться?» Парень вскинулся, губы дрогнули, но, ничего не сказав, он отправился следом за тандемом, подальше от чудного и все-таки опасного соседства. Вокруг Логинова образовалось кольцо отчуждения. Ему стало еще легче. Подумалось: «Как вокруг России». То есть сама виновата? Он виноват? Нет. Но он помешал. Он – юродивый? Как бы не так, никакой он не божий человек, просто ему нехорошо, и он вымещает это «плохо» на других, на молодом, на подобии его Мирвайса. «Ты еще к вон той девочке привяжись, к киргизке, она тогда за Чолпон сойдет». Стоило ему так подумать, как киргизка заспешила к выходу…

Так, не получив по физиономии и сам никому из конфетных студентиков, спортивненьких и механических, как Гонконг, не смазав по губам, Логинов подошел к большому кирпичному сталинскому дому, в котором обосновался Громада. Люди для вечности строили хоромы вечные. Кто так сказал? Нынче такой дом сойдет за вечный храм. А люди, которые строили, сошли бы за людей? Смысл похода к Громаде, еще час тому назад казавшийся совершенно очевидным, рассеялся как дым, оставленный одной-единственной выкуренной сигаретой. Час назад Логинову было ясно, что вот-вот все свяжется в одну структуру, выстроится в одну четкую цепь – стоит только рассказать Громаде про то, как силы ада обрушают его связь с сыном. Ему вспомнилось, как двадцать лет назад, оказавшись в похожей ситуации, когда требовалось воссоздать многомерную действительность, исходя из возможностей одномерного видения, Андрей Андреевич Миронов, призвав на помощь все доступные ему потусторонние антимарксистские силы, сумел справиться с такой непосильной задачей, уцепившись за свой опыт. А опыт он уложил в несколько постулатов, один из которых, кажется, гласил, что ответ на вопрос, как восстановить, как дописать неполную картину, каждому дается в лицах, окружающих его. Значит, его, Логинова, ответ – это узбечка? Как сформулировала узбечка свою максиму? Мотивирующий миф? Для каждого – свой мотивирующий миф, свой кумир, свой Пушкин. И для каждого же – свой демотивирующий. Свой убийца Пушкина. Идеальная адская система управления микромирами. Мини-фашизмы, сотни, тысячи мини-фашизмов. Узбекский, казахский, московский, новгородский, кандагарский… А поскольку он не верит в ад и в рай, ему нужна формула адской машины, про которую упоминал покойный Кеглер. Эту формулу, собрав все части пазла вместе, они с Громадой вычислят окончательно и бесповоротно нынешней ночью, склонившись над столом. А, обретя формулу врага, уж как-нибудь пробьют лабораторию одоления этой машины, «мозгобойки». Так это увиделось Логинову, вышедшему из собственного дома. Логинов даже представил себе, как именно они с Громадой станут работать – именно так, как собирают пазлы или схемы чипов. Напишут на карточках титры событий и соберут из них такую схему, которая даст согласованные ответы на все вопросы. Он даже сунул в широкий карман своего свободного светлого пиджака пачку собственных визиток с названием фонда – чем не карточки… Но вот он у парадного подъезда, и – все растерял. Чушь, а не четкость. Мизер при пяти тузах. Подножка, подставленная хитрым подсознанием. Оно, его подсознание, все красиво выдумало про формулу, про карточки, про множество конструируемых мини-фашизмов, выстроило с одной целью – привести его к профессору, чтобы поделиться с чужим умным человеком большой заботой о сыне… и о Кате. Личным поделиться. Всего-то. А почему не с фонарным столбом?

Логинов уселся на скамейку,