Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков

Если даже на этой горе интересно, то что же такое Пушкин! Она даже попыталась вспомнить какой-нибудь из стихов, но никак не выходило, в голову лезла и лезла приставучая строка из какой-то шняги. «Выпьем за любо-овь». Урвурм. Червь в ухе. Так немцы это называют. И все-таки, совершив над собой невероятное насилие, уцепившись за звук из самого детства, припомнив отца, который ей, совсем еще махонькой, читал сказку, воскресив голос, и ироничный, и рассказывающе-напевный, выудила и слова, так что сама изумилась, где они у нее там, в пруду памяти. «Жили-были старик со старухой у самого синего моря». Обрадовалась. Помечталось, что отец с матерью помирятся… Хотя нет, не это самое важное, не самое цельное. А самое цельное – это что она их обоих снова готова полюбить. Нет, снова не то. Она ощущает, что есть любовь, и то, что она ощущает, она испытывает к обоим. У самого-самого, синего-синего моря. Старик со старухой… Ужас какой! И они станут стариком и старухой… Надо спешить.

Когда она закончила чтение, то вышла к мужчинам, подошла к отцу и поцеловала его в лоб. Игорь почесал в затылке.: «Вот, дожил». Катя метким, уже женским глазом приметила, что за все то время, пока она забиралась ввысь, в бутыли мути не убавилось.

– Пап, поехали к маме.

Игорь прикрыл веки, а полковник в отставке и тут вмешался.

– Это куда? Твой батя здесь на посту. А ты тоже оставайся, места хватит. Будешь Шваба перевоспитывать.

Балашов взглянул на него с благодарностью, Шваб – подозрительно. И зарычал. Катя кивнула, подивившись самой себе. Да, если правды то, что ей рассказал отец об этой собаке, об этом псе, то забота о нем – хоть крохотная, но крупица в деле войны народной. И окольным путем пришло к ней понимание, что выбор сделан. Выбор за Пушкина и не в пользу Германа Палыча и его прыщавых.

А Логинов тем временем сидел у себя дома, где имел неожиданный, принеприятнейший разговор на кухне. От Седого он было собрался поехать к Маше и поделиться с ней заботой о Кате, но его намерение поменял Мирвайс. Сын написал СМС с вопросом, будет ли отец к вечеру в квартире. Поначалу Владимир решил, что сыну нужна свободная от него жилплощадь, он, наконец-то, надумал устоить тусню, позвать молодежь, но что-то царапнуло логиновский нерв в безупречном тексте краткого письма. «Сегодня к вечеру вас ждать?» Он ответил: «ждать» и поехал домой. Сына и Чолпон застал как раз на кухне. Они говорили между собой громко, даже жарко, так что слышно было еще в пролете отзвуки то ли спора, то ли ссоры. При появлении Логинова оба стихли, Мирвайс взял девушку за руку. На смуглом лице сына, на скуле опытный глаз заметил кровоподтек.

– Кулаком или предметом? – с ходу уточнил он. Если предметом, то необходимо сделать снимок, проверить кость. Хотя иные кулаки бывают покрепче кастетов.

– Это полицейский произвол, – твердо и четко произнесла Чолпон. В ее тоне Владимир сразу же определил вызов по отношению лично к нему.

– Вы что, тоже ходили к Пушкину? – сообразил Владимир.

– Надоел нам ваш Пушкин. У нас свои поэты. Почему нам все время навязывают и навязывают?

– Какие это, например, у вас поэты?

– Например, Салех…

Девушка черными зрачками пожрала Логинова целиком. Ее ладони лежали на столе, короткие пальцы тихонечно выстукивали ритм. А Мирвайс молчал.

– Сын, ты мне нашего поэта назови тогда, чтобы вместо Пушкина. А то что ты за девушку спрятался… Это ее поэт, узбек Салех. Четкий исламист, кстати. Известная темная личность, и жена была украинка, принявшая ислам. Но это так, к слову. Поэт хороший, не хуже нашего Вознесенского.

Логинов, помимо воли, подсобрался и взял ироничный тон.

– Он великий поэт и великий политик… – продолжила Чолпон, но он перебил девушку уже грубо:

– Дочка, уберите пафос. Я к сыну обратился с вопросом.

Она побагровала в щеках и замолчала.

– Сын, кулак или кастет?

– Локоть. Случайно вышло. Мы просто пришли посмотреть.

– На что? Как Катя Балашова свергает Пушкина?

– Катя? Я не знал про Катю. Тут другое, отец. Мы решили закончить бакалавриат и уехать.

– Куда? Интересно.

– В Гонконг, учиться дальше, – снова вступила Чолпон.

– Гонконг? Мирвайс, а кто будет платить за учебу там? Дорого.

– Заработаем. Мы фирму открыли как раз сегодня. А потом пошли прогуляться с ребятами, потусоваться возле Пушкина.

– Ладно, с Гонконгом разберемся чуть позже. Сперва заработай… те. Сын, а с чего вы пошли к Пушкину? Ты тоже в чате антипушкинистов? Или она?

Мирвайс отвел глаза, зато Чолпон вспыхнула. «А она не умна, если мерить здешней мерой. Зла, решительна, настойчива, возможно, сообразительна, а не умна», – отметил Логинов.

– Да, у меня много друзей, очень много единомышленников. Мы, с Востока, держимся друг друга.

– А при чем тут Пушкин?

– При том, что у нас свои кумиры. Пушкин – ваш еврей, ваш масон. Он путаный, то тем, то этим… Как Высоцкий… – Тут девушка коротко задумалась, будто одернула себя. – Нет, это круто, что у русских есть свой поэт с большой буквы. Мотивирующий миф для русских. А у нас – свой Адам. Каждой общности нужен свой мотивирующий миф. Сто Адамов, которые доступны каждой из настоящих наций. А сотый станет сверхчеловеком. И это будет наш, тюркский первый Адам.

Логинов ощутил скачок давления. В висках застучало.

– Это вам преподают в РУДН?

– Коммон. Что вы. Наши преподы дальше теории Дарвина не заглядывали.

– Так, хватит. Что за чушь, Мирвайс? Ты что, тоже попал под обработку? Это же машина по переидентификации, я же этим сейчас занимаюсь. Давай, я тебя в нашу лабораторию возьму, вместе займемся повышением иммунитета сознания…

– А я говорила тебе, что он не поймет и будет тащить в ихнее болото! – теперь в сердцах выкрикнула узбечка. Клыки у нее маленькие и острые. Передние зубы крупные, белые, а эти – как гвоздики. Любопытно поглядеть на ее мать, на бабушку. Из рода грызунов?

– Не ихнее, а их, – поправил Логинов и, не дав Чолпон ответить, продолжил: – Что за фирма? Мог бы раньше рассказать.

– Прости, отец. Боялся сглаза. Мы будем гнать софту под заказы.

– Какого рода заказы? Есть направление?

Логинов видел, что сын петляет, увиливает от ответа. Характер Мирвайса был им изучен, проштудирован так, что ему представлялось, будто для него нет белых пятен. Сын в представлении отца мог схитрить, мог за-молчать, затереть что-то, для глаз и ушей отца не предназначенное. Но вот так, на прямой вопрос, темнить? Ах, узбечка, узбечка Чолпон… Ну, ничего…

– Деньги