Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков

я не могу не признавать научного факта, что вера в жизнь, продолженную за границы «сегодня» и «смерть», – это основа обществ, культур и свобод наших цивилизаций. Все дозволено тому, кто не видит возможности для вечной жизни. Но есть другая сторона, Володя. Уж вы с Вашей биографией, вашими леммами и с вашим другом-писателем сможете понять то, что я сейчас выскажу. Прийти к цивилизации жизни, не взяв с собой Смертника, не удастся, тут отрицание отрицания не сработает, тут скорее русская правда, но это ваш Балашов знает, что такое… Это и есть Пушкин, окропление живой и мертвой водой. А за принципом «все дозволено» стоит финансовый спекулятивный капитал. Ему нужно торговать «воздухом», а теперь даже не «воздухом», а тем, что они назовут «воздухом». Но когда им удастся перейти к пост-культуре, они смогут не называть, а назначать «воздухом» то, что сочтут нужным, и свободой назначать то, что сочтут нужным, потому что у них будет электрод, вживленный в мозг массы существ, убежденных в том, что они – свободны.

– Андрон Владленович, это уже конспирология. Давайте вернемся к практике, – предложил Сербов. Он, видимо, ожидал другого ответа.

– Уж извините меня, Аркадий, это ваше ведомство только конспирологией и занимается. Иначе как объяснить провал нашего наступления на Киев и Харьков? Я, что ли, сообщал наверх, что стоит нам зайти, как украинские народные массы и элиты бросятся нам в объятия? Не я. И не он, – этот грозный Громада указал на Логинова. – А тут – не конспирология, Аркадий, а самая основа понимания любого факта. В основе всего лежит философский камень, это – практика и есть. Хотя науку можно поверять тем, что вы назвали железом факта. Вы можете заслать агента к этому Ханани? – огорошил Сербова Громада. – К Одноглазому – сможете? К Володиным знакомым террористам – сможете? Это ход практический.

Сербов покачал тяжелой, утомленной головой. Ну как такой резкий, такой умный и даже гениальный человек может не понимать простых законов бюрократии? Как он может задавать такие наивнейшие вопросы? Ну не в детской же игре, не в садике, ей-богу… Одно слово – профессор. Чего же тогда требовать от собственной жены…

Но у Громады имелся свой ход:

– Понимаю. Это – как если бы мне предложили убедить Академию наук направить моих студентов читать курсы по войнам сознания в их академические институты. Пустые затраты сил и молекул времени. Но тогда мы может поступить иначе. У нас есть живой Балашов. Надо на него выманивать настоящего врага, через него же аккуратно давая врагу знать, что мы не знаем, но скоро узнаем… Прямой напорется, а кривой протиснется.

Сербова предложение заинтересовало. Что-то в этом есть… И словечко ему понравилось – протиснется… Но тут взвился Логинов: «Мало вам, что его уже пытались убить? Причем не в первый раз, и двадцать лет назад такой фокус нам дорого обошелся. Андрон Владленович, тут наука закончилась, тут жизнь и, кстати, смерть. Стоп, профессор, это граница. Балашов вам не котейка». Однако Громада не остался в долгу. Он надвинулся на Логинова, лицо побелело. Пальцы сжались в крепкие еще кулаки:

– А что вы хотите? Страна воюет, солдаты гибнут, и генералы гибнут. Мы тоже должны жизнями отвечать за собственные мысли, потому что они – оружие в той войне, существование которой никак не желают признать наши академики. Вы же хотите лабораторию антивирусов? Вот это – цена, и это – свобода. Вы можете подобраться к этому Яго, к персонифицированному злу, и его убить? Это было бы логично, если исходить из Ваших лемм, так ведь? Но вы же не сможете… Даже агентов к нему подослать, оказывается – непосильная задача. Значит, наша жизнь – это единственный материальный капитал, который мы можем отдать в залог нашей свободы предложить свой путь спасения…

– Вы хотите сказать, свой вариант? Это ведь только вариант? Нет ли тут подмены гордыней свободы?

– У меня – нет. Вариант – это для того, кто будет решать. А для меня – это путь. Иначе нет смысла тратить капитал. Ад проще рая, Володя. А рай – он сложностнее ада.

Громада снова пришел в движение вокруг стола, кулаки разжались. Сербов налил себе настойки. Выдохнул с облегчением – появилась хоть какая-то ясность мысли и действия. Мыследействия?

– Жизнестнее?

Хозяин пропустил вопрос мимо ушей.

– Это мы с вами, Володя, будем подставляться. А Вашего товарища им как раз трогать снова будет не резон, потому что он будет их источником знаний о нас. Он – нить к нам. Так вас устраивает?

Сербов с удивлением и с сожалением глядел на профессора. Русскую профессуру он явно недооценил, от нее можно ожидать еще каких фокусов! И держаться бы от нее подальше, да больно трудно с собственными генералами родине служить, приходится вот так выкручиваться. Нет, проще было бы на фронт. Но он не может отказать Громаде в признании одного факта. Он – посмелее иных генералов будет. А это – даже не уважуха, это – не респект, это – уважение.

Сербов выпил, снова выдохнул и обратился к обоим:

– Меня не светите, будьте добры. А то приедут такие умники от моих начальников, что ваши супостаты Одноглазые детьми покажутся. Они-то мозги промоют без всяких адских мозгобоек, и все на этом закончится. И варианты, и путь. Ауфвидерзеен.

За ерническим тоном, которым Сербов сформулировал просьбу, скрывалось восхищение. Вспомнилось коротенькое свидание с дедом. Дед, тяжело раненный на финской, ему, уже не маленькому, сказал так – ты парень смышленый, внук, и ты русский. Это у нас опасная смесь. Помни, если исчерпаешь слова, чтобы убедить себя, как мы еще держимся и не погибли, то не упади духом. Россия не благодаря, а вопреки есть. Только Божьим промыслом. Бог шлет ей спасение, когда спасения нет. Аркадий тогда и не согласился с дедом, и не знал, что тот всего лишь переиначил известную фразу. А, может статься, сам к такому пришел… Как бы то ни было, сейчас Сербов глядел на Громаду, и ему вспомнился именно дед. Что, если вот этот резкий гений – то спасение и есть? Горькое восхищение… Не оттого горькое, что Громада, а не генералы, способен выдохнуть из себя чудо, а оттого, что сам Аркадий Сербов чувствует себя так, словно он не успел на самолет и уже никогда не попадет в тот город, куда необходимо попасть. Туда только те самолеты летят, где посадочный талон – та самая «худенькой крови связь». А поездом уже не добраться… Или так: как