Офицер. Сильные впечатления - Сергей Морозов

Маша не только не делала никакой попытки выпустить вдову из своих объятий и передать кому-нибудь из ее ближайшего окружения. Напротив, она еще крепче обняла ее и нежно поглаживала ее дрожащие плечи, словно могла оградить от жестокости окружающего мира. Она извлекла откуда-то белоснежный платок и помогла утереть женщине слезы.

— Только два слова, — по-сестрински прошептала Маша, сознавая, что в настоящий момент обе уже находятся в прямом эфире и многие миллионы телезрителей наблюдают эту трогательную сцену.

— Хорошо, — прошептала в ответ женщина.

— У вас было ощущение, что должно произойти что-то подобное? — спросила Маша.

Про себя она уже начала вести отсчет времени, зная, что на прямое включение отводится только шестьдесят секунд.

— Он не сделал никому ничего плохого, — ответила вдова. — Он и мухи не обидел.

— Что вы почувствовали, когда узнали об этом?

— Я подумала — это шутка. Он любил пошутить.

— А потом?

— Потом я поняла, что это не шутка.

— Где вы находились в тот момент? Вы его видели?

— Мне сказали, что у меня не будет неприятностей. Ни у меня, ни у детей. У нас ведь трое детей.

— Это связано с его работой? Ходят слухи, что…

— Мне сказали, что у меня не будет неприятностей! — повторила женщина, беспокойно озираясь.

В следующее мгновение Машу саму подхватили под руки и, оторвав от вдовы, мягко отволокли в сторону. Тем временем гроб уже погрузили в сверкающий черный лимузин, который, проследовав по коридору в толпе, занял место во главе длинного траурного кортежа, взявшего курс на Ваганьково. Маша взглянула на оператора и режиссера. Оба закивали:

— Снято!..

Когда кортеж исчез, толпа еще некоторое время стояла словно в растерянности. Потом символический гроб, а также крышку от него бросили на тротуар и стали жечь с досады рекламные листки с портретом президента акционерного общества. Рядом с портретом были напечатаны таблицы, где указывались процентные прибыли по вкладам.

«Скоро начнут жечь и кредитные обязательства, как раньше жгли партбилеты», — подумала Маша.

К ней подошел режиссер, присланный из главной редакции, и сунул ей в руки текст, который нужно было зачитать перед камерой для завершения репортажа о похоронах.

Пробежав глазами заготовленный в редакции комментарий к чрезвычайному происшествию в акционерном обществе, Маша брезгливо поморщилась. Читать в эфир подобную дешевку после того, как ей только что удалось сработать эксклюзивное интервью с вдовой и миллионы телезрителей воочию увидели на своих экранах настоящее человеческое горе! Пусть эта женщина была вдовой президента акционерного общества, вокруг которого разрастался финансовый и политический скандал, — она была несчастной матерью, просто женщиной, к тому же, напуганной до смерти!.. При всем при том, в отличие от телезрителей и умников из редакции, всего несколько минут назад Маша собственноручно промакивала ее слезы (самые настоящие, а не фальшивые!), видела ее побелевшее лицо и полные ужаса глаза. Эта женщина доверчиво бросилась в объятия Маши, словно искала у нее защиту, а у нее, у Маши Семеновой, еще хватило в такую минуту совести донимать несчастную идиотскими вопросами… Словом, если после всего этого, на фоне толпы вкладчиков со своими плакатиками-картонками и бумажными факелами, Маша начнет распространяться о правах человека и экономических реформах, действительно трагическая ситуация превратится в очередной фарс и пошлятину, а все ее усилия сделать честный репортаж пойдут насмарку.

Этими соображениями Маша поделилась с режиссером.

— Вы только поглядите, что здесь написано! — воскликнула она и процитировала: «…покойный, которого отличала любовь к простому человеку и активная гражданская позиция, был бы рад увидеть столько благодарных лиц, которым он дал надежду на оздоровление нашей экономики…»

— Ну и что? — удивился режиссер.

— Как что?! Единственное, чему, я думаю, действительно был бы рад покойный, так это тому, чтобы не лежать в данный момент там, где нельзя, как говорится, ни сесть ни встать. И уж во всяком случае не был бы рад видеть эти «благодарные» лица… А те в свою очередь выглядели бы еще более благодарными, если бы имели не «надежду на оздоровление», а надежду вернуть назад свои кровные денежки — хотя бы и без навара…

— Какая разница? — удивился режиссер, начиная раздражаться. — Просто отбарабань по бумажке этот чертов текст и дело с концом!.. Мне еще лететь на пресс-конференцию в Дом правительства.

— Не стану я нести перед камерой эту чушь, потому что… — упрямо начала Маша, опуская микрофон.

— Ах не станешь… — перебил режиссер. — Тогда можешь считать, что твоего духа в эфире больше вообще не будет! Это я тебе по-дружески говорю.

Маша беспомощно оглянулась на оператора и помрежа, которые отвели глаза. Только на одну секунду она представила себе, что ее действительно могут отстранить от эфира. Пусть даже не на веки вечные. Хотя бы ненадолго. Она только-только почувствовала прелесть работы. Что же ей останется — днем снова быть девочкой на побегушках, а ночью вымывать из себя въедливое семя Эдика?

— Ты меня поняла? — поинтересовался режиссер. Маша молча заняла позицию перед камерой и, поднеся микрофон к губам, прочла заготовленный текст.

— Снято, — кивнул оператор.

— Что и требовалось доказать, — сказал режиссер и, спокойно развернувшись, направился к служебному «рафику».

Глядя ему вслед, Маша ожесточенно притопнула ногой. Потом еще раз. В результате подломился каблук. Выругавшись, Маша сунула микрофон помрежу и заковыляла по направлению к метро.