Альпийские снега - Александр Юрьевич Сегень

— Вот, и ты такой же, не видишь всей ее пустоты.

— Ну, она была красивая, веселая.

— Про красоту это ты зря. Даже у Толстого сказано, что особой красотой она не блистала. Всех почему-то умиляли ее, видите ли, миниатюрные ручки и ножки. Фу, гадость какая! Сама полная, а ручки и ножки как у ребенка. Даже как-то неестественно. Да и веселости в ней я что-то не наблюдаю.

— Хм... Но...

— Что «но»?

— Я бы сказал так: Толстой показывает ее привлекательность через восприятие других людей. И если говорится, что мужчинам она нравилась, читателю этого достаточно.

— Чисто мужская логика. Ты, значит, тоже стал бы вокруг нее увиваться.

— Да почему же, Маруся! Я тебя люблю, и на нее бы даже не посмотрел. Или посмотрел и сказал бы, да, есть за что влюбиться, но любить бы все равно продолжал тебя.

— Потому что я совсем другое. Там где-нибудь сказано, что Анна Каренина читает книги, любит театр, заботится о своей стране, о народе?

— Да уж, заботится она только о себе самой, — усмехнулся Павел, признавая, что такие наблюдения ему в голову не приходили.

— В том-то и дело, — продолжала Мария. — Кто как посмотрел, кто что сказал, кто осудил, кто поддержал. Не зря мы этот старый и пустой мир свергли, всех этих светских львиц, прожигателей жизни.

— Но Толстой хотел показать, что любовь может приносить не только радости, но и несчастья...

— А где там любовь? Вронский, да, он любит. Но она любит не Вронского, а его любовь к ней. Отвратительная женщина. Ей, видите ли, скучен муж. Человек, всего себя посвящающий служению Отечеству. Пусть он служит той России, которую мы уничтожили. И правильно сделали. Но Каренин — человек дела. А для меня главное в мужчине, чтобы он чему-то себя посвящал целиком и полностью. Как ты, например. Я вижу, что ты работаешь много и честно, ты занят тем, что у тебя хорошо получается. И горжусь тобой, что ты мой муж.

— Разве любят за что-то, а не просто так?

— Просто так любить человека пустого, бездельника, дурака, подлеца можно лишь недолго. А потом пелена спадет с глаз и любовь кончится. Нельзя любить и не уважать при этом.

— Вы такая мудрая, Мария Павловна! Вам сколько лет, простите?

— А что, в двадцать три года нужно быть глупенькой?

— Да нет, я согласен со всем, что ты говоришь. Анна и впрямь пустышка, Вронский в своей любви потерял себя как человек дела. И мужчина действительно должен себя посвящать не только любви к жене и детям, но и своему призванию, которое должно приносить пользу людям. Но...

— Но что «но», Павел?!

— Но все-таки я читаю Толстого и испытываю магию его слова. И забываю обо всем, что ты сейчас выставляешь.

— Магия какая-то!..

— Да, магия слова. Есть такое понятие.

— Мне это непонятно. Ты, человек аккуратный, строгий, даже педант, и говоришь про какую-то магию. Выкинь ее из головы.

— Не могу, она мне нравится. Или ты взяла курс на мое переустройство? Учти, я не глина, из меня горшки лепить не получится.

— Больно мне надо!

— Вот то-то же!

— Попрошу не прикрикивать на меня! Ладно, не буду из тебя ничего лепить, ты уже до меня слеплен. И слеплен довольно крепко. Давай обнимемся, крепыш мой!

— Другое дело.

— И все-таки возвращаясь к этой твоей Анне Карениной...

— Моей?!

— Ну не твоей, не твоей. Вот смотри, там у Толстого четко сказано, что телесную близость с Вронским Анна воспринимала чуть ли не с отвращением. Разве это любовь? Вот я люблю тебя и испытываю с тобой только наслаждение... Обними меня еще крепче, целуй!..

И не только из-за противоположностей в суждениях, а и по поводу разного отношения к самой книге случались стычки. Павел считал, что нельзя одновременно есть и читать.

— Ведь суп летит во все стороны, а у тебя книга раскрыта прямо перед тарелкой. Брызги же.

— Я что, неаккуратно ем?

— Да вон же пятна на странице появились.

— Жизнь всегда оставляет пятна.

— Но можно же этого избегать. А ты читаешь и ешь одновременно суп или компот. Это возмутительное...

— Свинство?

— Ну, не свинство...

— Хочешь сказать, что я свинья?

— Нет, не свинья...

— Кто же я? Договаривай.

— Свинка. Причем очень хорошенькая.

— Хрю-хрю!

— Ладно, ешь как хочешь. В конце концов, через двести лет по этим пятнам ученые установят, чем питались советские граждане зимой 1923 года.

Они ссорились и быстро мирились, мирились и снова ссорились, и вновь мирились. Люди называют это первое время молодоженов притиркой. Если притерлись друг к другу, наступит лад, а если не смогли, то так и будет все сикось-накось.

Незабываемая встреча нового, 1924 года! Впервые вместе. Весь вечер танцевали все в том же особняке, где и расписывались. Играл оркестр, нарядная елка сверкала огнями, в буфете продавалось скудное угощение, но и без него душу распирала радость.

Еще у всех на памяти оставалась обида, что девять лет назад царь Николай запретил этот праздник как вражеский, мол, он к нам пришел от немцев, а с началом войны, очень разъярившись на своего родственника кайзера Вильгельма, русский император объявил войну всему германскому. Петербург переименовал в Петроград. Хотя Шлиссельбург, Екатеринбург и Оренбург оставил, бутерброд не превратил в маслохлеб, галстук — в шеебрюх, парикмахера не переиначил во власодела, фейерверк — в огневушки-поскакушки, а фрейлин не стал называть девчатами.

Ленин любил Новый год и ненавидел царя Николая, а потому, придя к власти, вернул людям новогоднюю радость, нарядную елку, подарки, хороводы, самолично развлекал детей в Сокольниках.

Впрочем, сейчас о Владимире Ильиче приходили только печальные новости, он сильно хворал, в печати скреблись сводки о его здоровье, а 21 января лица газет почернели от сообщений о том, что первый председатель Совета народных комиссаров СССР скончался от кровоизлияния в мозг как следствия атеросклероза сосудов.

— Он был головой революции, вот почему смерть, как явление контрреволюционное, ударила его именно в голову, — печально произнес Павел Иванович.

Подобно многим другим советским людям, Драчёвы тяжело переживали смерть вождя, словно умер некий общий предок. А потом в их семье сквозь скорбь, одолевшую жителей первого в мире государства рабочих и крестьян, пробился росток радости — Мария оказалась беременной.

Омск постепенно