Рядовой Рекс - Борис Сопельняк

Из темноты вынырнула остроухая тень. Рекс давно чувствовал, что с хозяином что-то неладно — к привычному запаху крови примешивался даже не запах, а какое-то необъяснимое ощущение тревоги, которую Рекс чувствовал безошибочно. Но если бы только это! В таких случаях Рекс знал, что ему делать: надо быть рядом с хозяином, ни в коем случае не выпускать его из поля зрения и по первой команде куда-то бежать, что-то делать, словом, действовать. А тут…

Сразу после штурма, когда все радовались, на Рекса ни с того ни с сего накатила такая тоска, что время от времени он подвывал и как-то по-щенячьи поскуливал. Да и ноги стали отказывать. И что уж совсем необъяснимо — Рекс вылезал на солнцепек, забирался в кучу пыли и валялся прямо на жаре. Громов все это видел. Он прекрасно знал: если собака лежит на солнцепеке, значит, больна. А ноги… Ноги у Рекса склеены из разбитых костей, суставы шиты-перешиты, а ревматизм собак донимает, как и людей.

Если бы кто-нибудь сказал Виктору, что на этот раз он не прав и Рекса мучает не физическая боль, а то, что люди называют болью душевной, он бы не поверил.

Когда разведчики развели костер и затеяли баню, Рекс забился в самый темный угол полуразрушенного сарая. Чтобы не выть на выбирающуюся из-за леса луну, он до боли стиснул зубы и настороженно следил за благодушно-беззаботным хозяином. Но вот хозяин заволновался.

Забегал. Стал кричать. Ему виновато отвечали. Рекс чувствовал, что назревает срыв: раньше хозяин никогда не кричал таким противно-тонким голосом.

Но Рекс ошибся. Он еще не до конца знал своего хозяина, не знал, что в критические минуты у того действие опережает не только чувство, но и мысль, поэтому, когда услышал долгожданное «Рекс! Ко мне!», бросился к хозяину. Голос был уверенный, звонкий, а это означало только одно — предстоит работа. Значит, конец тоске и мучениям! Работу Рекс любил — в эти минуты он чувствовал, что может быть полезным хозяину. А для хорошей собаки в этом смысл существования. Рекс был хорошей собакой, поэтому через секунду сидел у левой ноги хозяина.

Виктор торопливо застегнул воротничок, разгладил под ремнем складки гимнастерки, привычно передвинул кобуру на живот и коротко бросил Ларину:

— Веди в медсанбат. Бегом!

Темп взяли высокий, но для Рекса это не бег, а так, легкая прогулка. Он не знал, куда и зачем бежит хозяин — никакого следа он брать не велел, но главное Рексу было известно точно: раз хозяин бежит, да еще не разбирая дороги, значит, дело предстоит серьезное.

Но самое странное, на этот раз хозяин не имел представления, зачем он мчится в медсанбат.

«Маши там быть не может, это ясно, — на ходу прикидывал Виктор, — иначе бы Васильев сразу дал знать. А куда завез ее Маралов, одному богу ведомо. Стоп! Не только богу, но и Маралову. Значит, прежде всего надо и найти Маралова. Это — задача номер один. Но для этого надо бежать не в медсанбат, а в штаб дивизии. Все ясно, я же идиот. Нет, не идиот. До штаба далеко, понадобится машина. А где ее взять? Правильно, в медсанбате всегда найдется какая-нибудь полуторка. Заодно попрошу Васильева по его каналам навести справки о Маше».

Составив план действий, Громов чуточку успокоился. Но все равно где-то в самых отдаленных тайниках мозга противно тренькала нехорошая мысль: «Записку передали утром. Батальон Маралова уже был в бою, а впереди — целый день тяжелейшего штурма. Удалось ли Маралову выйти из боя? Не сожгли ли его танк? И в пустяковую рану не верится. Не такой Маралов человек, чтобы из-за легкого ранения санинструктора бросить батальон. Нет, тут что-то не так…»

Громов гнал эти мысли, стараясь не подпускать к сердцу, иначе просто не мог бы сделать ни шагу. Покосился направо — рядом легко бежит лейтенант Ларин. Повернул голову влево — там тенью стелется Рекс.

«Компания что надо! — улыбнулся про себя Громов. — С такими друзьями — хоть в огонь, хоть в воду. Надо же, что делает война! Ну что такое был Ларин пару месяцев назад? Маменькин сынок. А теперь — командир разведвзвода. Малюсенькая должность, а уважение — от рядового до комдива. Мужчиной стал наш Игорек, настоящим мужчиной. Хотя, держу пари, мужчиной нецелованным. О Рексе и говорить нечего: был врагом, стал другом. Да и я… Даже на том свете побывал».

— Может, притормозим? — прервал его размышления Ларин.

— Почему?

— До палаток сто метров. Надо бы привести себя в порядок.

— Правильно, лейтенант.

Разговор с капитаном Васильевым был коротким. О местонахождении Орешниковой он ничего не знал, но запрос тут же отправил. Когда Виктор показал записку Маралова, Васильев заметно повеселел.

— Главное, она среди своих. Больше всего я боялся, что попадет к немцам — ведь поле, на котором бился Маралов, сегодня раз пять переходило из рук в руки.

— Да ты что?! — побледнел Громов. — А… почему ты решил, что она среди своих?

— Да потому, что записку тебе передали утром.

— Ну и что?

— Во сколько это было?

— Около пяти, — ответил Ларин. — Перед самым штурмом.

— Значит, записка написана вчера. А раз так, в сегодняшних боях Маралов не участвовал или участвовал, но без Маши.

— Правильно… Молодец, Колька! Прямо Шерлок Холмс. Одного не пойму: почему ты решил, что записка написана вчера?

— Вот те раз! — хохотнул Васильев. — Да тут же стоит дата.

— Где? Покажи. Ах, черт, уголок загнулся, а я и не заметил, — сбил он на затылок пилотку. — Ай-ай-ай, капитан Громов, и как вам не стыдно?! — корил себя Виктор. — А еще разведчик.

— Ладно, чего уж там… Бывает.

— Психанул я, вот и не заметил загнутого уголка.

— Вот-вот, я предупреждал, — назидательно поднял палец доктор. — Последствия контузии скажутся еще не раз.

— Схлопочешь! — стал в боксерскую стойку Громов. — Я же просил, до конца войны об этом ни слова.

— Подумаешь, — опустил руки в карманы халата доктор. — Плевал я на твой апперкот. Я тебя хитростью возьму: заманю сейчас в гости, плесну спиртику, а в него подмешаю снотворного — вот ты и мой.

— Да?! А Рекс на что?! Смотри, пожалуюсь.

Услышав свою кличку, Рекс слегка рыкнул горлом.

— У-у, тварь неблагодарная, — с досадой отвернулся доктор. — Объясни ты ему наконец, что жизнью он обязан мне. Не тебе, а мне!

— Не поймет, — обнял доктора за плечи Громов. — Он же по-русски ни бум-бум. Так, самое элементарное: вперед, назад, ко мне. Но одно он знает твердо: мой друг не может быть его недругом. До тех пор пока ты со мной, тебе ничто не угрожает.

— Выходит, я обречен терпеть тебя всю жизнь?! — деланно ужаснулся Васильев.

— Именно так! Именно всю жизнь! — шутливо ткнул его в бок Громов. — Ладно, пошли, я согласен стать жертвой твоей хитрости. Только без снотворного.

— Очко — в мою пользу?