Промка - Дмитрий Сергеевич Филиппов

– Молодцы, чо!

– Да пошёл ты, – разозлился Кремень. – Тебя там с нами не было.

Француз и Калина молчали, пришибленные очередной потерей. Все в каморке замолчали, не находя нужных и правильных слов.

Вожака мелко потряхивало от обиды и ярости, от собственного бессилия. Прав был Шаман, смерть нельзя обмануть, она всё равно возьмёт своё. Схватит каждого, до кого сможет дотянуться, не разбирая, кто прав, а кто виноват. Они все здесь виновны хотя бы потому, что сами, добровольно залезли на её территорию.

– Мы на ротацию идём, – наконец произнёс Калина. – Вы с нами?

– Нет, – покачал головой Кремень. – Мы подождём до вечера. Надо в себя немного прийти.

– Добро. Погнали, парни.

Сырой утренний воздух освежил и взбодрил. Над промкой висел густой туман. Покалеченные здания растворялись в молочной дымке.

Калина с Французом по очереди перебежали дорогу и нырнули в траншею, Вожак шёл замыкающим. Он пролез сквозь дыру в заборе, уверенно пробежал отрезок траншеи, выскочил на дорогу и вдруг замер, скованный по рукам и ногам чьей-то чужой страшной волей.

Кирилл повернул голову направо, в сторону промки, и увидел Её.

Посреди Ясиноватского переулка, метрах в пятнадцати от Вожака стояла молодая женщина в белом коротком платье. Платье было в пятнах грязи, крови и копоти, кружевные оборки были подпалены в нескольких местах. Глубокий вырез открывал крупную упругую грудь. Кожа женщины была неестественно белого цвета, и тем ярче на ней выделялись фиолетовые метки: то ли синяки, то ли трупные пятна. Пухлые губы синюшного цвета были слегка приоткрыты. Густые рыжие волосы спадали на плечи, и Вожаку казалось, что они шевелились сами по себе, хотя ветра на улице не было. Босые голые ноги были в синяках и царапинах.

На плече у женщины сидела крупная серая крыса и обвивала её шею длинным гладким хвостом. Над головой роилась мошка, кружили мухи. С каждым мгновением мух становилось всё больше, казалось, они вылетают из приоткрытого рта.

Вожак стоял как вкопанный, не в силах пошевелиться, и зачарованно смотрел на Неё. Ледяной ужас проник в сердце, заморозил всё внутри, парализовал волю, лишил сил и чувств. Только одно чувство оставил.

Кирилл ощутил, как хлынула кровь от груди к животу, и ещё ниже, и дикая похоть мелкими иглами пронзила всё тело. Он хотел эту женщину, хотел дико и страстно. Смотрел в её пустые шлюховатые глаза и падал всё глубже. С этой женщиной ему хотелось делать всё самое страшное, развратное, противное человеческой природе. И не было сил к сопротивлению.

Женщина протянула руку вперёд и поманила Кирилла к себе. По её густым рыжим волосам пробежала сороконожка и нырнула в вырез грязно-белого платья.

Кирилл всей кожей ощутил, что проваливается туда, откуда нет возврата, что речь уже идёт не о жизни и смерти, а о его бессмертной душе. И уже дёрнулась нога сделать первый шаг.

– Господи… – хватило ему сил прошептать.

Лицо женщины исказилось от ярости, словно ей нож в живот всадили. И в это же мгновение кожа её постарела, обвисла. Перед Вожаком стояла старуха с тёмными пустыми глазницами. А потом за какую-то долю секунды она потрескалась изнутри и распалась на тысячи мелких мух, тут же разлетевшихся по промке.

Что-то больше, тёплое и сильное упало на Кирилла сзади, прижало его к асфальту. Это был Калина. Он вернулся назад, выскочил на дорогу и закрыл Вожака своим телом.

– Ты с ума сошёл? Жить надоело? – заорал Калина Кириллу в лицо.

Голос Калины вернул миру прежние очертания. Вернул промку, войну, жизнь. Вытащил Кирилла из небытия. И сразу нечеловеческая усталость навалилась на всё тело, привязала гири к ногам.

– Нам не выбраться отсюда…

– Чего ты несёшь?

Вожак посмотрел на друга долгим мучительным взглядом и произнёс:

– Прости меня, Калина.

Тут же по ним прилетела стодвадцатка, и мир исчез. Опять исчез.

11

В медицинской роте полка Спруту выдали справку, освобождающую его на месяц от боевых задач. Как подраненная птица, он ковылял по роте от койки до курилки и обратно.

По ночам долго не мог заснуть, ворочался от беспокойных мыслей. А когда проваливался в сон, ему снилась война. То его расстреливают в упор во время штурма, то дрон-камикадзе ищет его в посадке… Спрут просыпался разбитый и растревоженный, и каждый новый день был похож на предыдущий.

Через неделю Гувер ему сказал:

– Пиши рапорт на отпуск. Один хрен, сидишь тут без толку.

Спрут написал рапорт, и дождливым осенним днём рейсовый автобус повёз его прочь из Донецка.

Как только начался штурм Авдеевки, отпуска в полку поставили на паузу, но трёхсотым рапорта хоть и со скрипом, но подписывали.

Дома Спрут не был месяца четыре или около того, но ему казалось, что прошла вечность с тех пор, как он крайний раз обнял жену и погладил напоследок рыжего разбойного кота. Всё это было в другой жизни, в другом мире. И эти два мира, донецкий и питерский, шли параллельными курсами и ни в одной точке не пересекались. И вот он, Спрут, едет сейчас в отпуск, наивно пытаясь перепрыгнуть из одного мира в другой, но война цепко держит за губу и не отпускает.

Первые дни дома Спрут не мог привыкнуть к тому, что вокруг ничего не взрывается, что можно не смотреть на небо и под ноги, что всегда есть горячая вода и можно принять душ в любой момент, когда ты этого пожелаешь. Он каждый вечер принимал ванну, отмокая в мягкой пене, а потом долго и зло растирал кожу мочалкой, пытаясь смыть с себя то, что смыть уже невозможно.

Лёжа в кровати ночью, ощущал спиной мягкое тело жены, прижимавшееся к нему каждой своей клеточкой, и был счастлив невыразимым тревожным счастьем. Спрут не понимал, почему он до сих пор жив, и каждый новый день казался ему огромным даром свыше, который ещё необходимо заслужить.

В один из вечеров он собрал в кабаке старых, довоенных друзей и уже через десять минут застолья понял, что ему не о чем с ними разговаривать.

– Ты только возвращайся скорее, братан, все тебя ждут.

– Мастер новые рекомендации вчера выдал, обновляем технологический цикл. Там чёрт ногу сломит…

– Ленку Кучерову помнишь из планового отдела? Замуж вышла за начальника цеха.

– А тринадцатую зарплату не дадут в этом году. Говорят, денег нет. Даже на корпоратив сами сбрасываемся.

Спрут глядел на когда-то близких ему людей и не понимал, как они могут всерьёз всё это обсуждать. Как они могут не замечать, что каждый