Зяблики в латах - Георгий Венус

— А может быть, вы, поручик, знаете, куда это ночью сегодня дежурный взвод ходил? — спросил меня поручик Кечупрак, выжимая воду из рыжей недостиранной рубахи.

— Третий? Нет, не знаю… А что, ходил разве?

— То-то оно и есть, что ходил…

Поручик Кечупрак выжал из рубахи последнюю воду и поднялся ко мне на дорожку.

— И, знаете, — вот это и кажется мне странным, — ведь увели его, знаете, тайком. И никто из них ни слова не говорит… В заставу, говорят, ходили, а какая там, к черту, застава, когда я великолепно знаю, что в заставу ходил поручик Барабаш со своей четверкой… Ну как, Аксаев, готово?

Поручик Аксаев стоял на коленях перед речкой и, засучив рукава гимнастерки, пытался поймать какую-то забежавшую на отмель рыбешку.

— Господа, темнеет, — сказал я. — Идемте!

Когда мы шли к нашим халупам, к северу от Васильевки неожиданно затрещали пулеметы. Мы ускорили шаг. Потом побежали.

Бой шел всю ночь. Иногда совершенно затихая, иногда вновь забегая в тишину тревожными пулеметными очередями.

Мы сидели на улице, курили, пряча огоньки за забором, и шепотом разговаривали. Разговоры кружились все около одного и того же: куда прошлой ночью ходил третий взвод и зачем он упрямо не отвечает на все наши вопросы?

— Не поймешь, истинное слово! — Подпоручик Тяглов плюнул на огонек папиросы, и, склонив голову, стал прислушиваться, как шипит окурок между его пальцами. — У меня там земляк есть, в третьем взводе. Тоже тобольский… Да и тот молчит… Дело это, видно, серьезное…

— Господа, мне кажется, если кто из нашего взвода и знает, то это только поручик Горбик.

— А и правда!

— Поручик Горбик! Поручик Горбик!

Но и поручик Горбик тоже только разводил руками.

— Да не знаю я, господа. Ей-богу, не знаю. Меня, господа, не звали.

— Ну, поручик, раз вас не позвали, — ерунда, значит!.. — насмешливо сказал в темноте мичман Дегтярев. — Без вас уж не обошлись бы, поручик! Верно?

Поручик Горбик как раз закуривал.

— Может быть! — сказал он, подымая голову и, как всегда, ласково и по-детски улыбаясь. — А знаете, который у меня сейчас на счету? Нет?.. Триста двадцать первый…

К утру нам разрешили лечь. Не раздеваясь, мы легли тут же, около забора, подобрав к бокам винтовки и положив головы на сапоги друг к другу.

…А бой за селом все продолжался.

Утро было пасмурное. Накрапывал мелкий дождь.

Гру-дью под-дайсь!

Напра-во равняйсь! пела офицерская рота,

В ногу, ре-бя-та, и-ди-те!

Мы уже перешли мостик и приближались к кустам за Васильевкой.

— Как? Как?.. — опять закричал полковник Лапков. — Что?.. Что за пение! Не тянуть! Он-нан-низмом занимались? Не так!.. Не так вяло!.. От-тставить!

Гру-дью под-дайсь!

Отставить!

Гру-дью…

— Отставить!.. Поручик Зверев! Поручик Зверев, не болтать штыком, — два наряда! Подпоручик Морозов, вас за язык дергать?..

Гру-дью под-дайсь…

— Ах, так?.. Так?.. — хрипел уже полковник. — Так, значит?.. Бегом!

Гру-дью под-дайсь!

Напра-во рав-няйсь!

В но-гу, ребя-та, иди-и-те!

минут через десять, еще задыхаясь от бега, пела офицерская рота, подымаясь, наконец, на холмы.

По другую сторону холма, за кустами, лаял бульдог генерала Туркула.

Какой-то полковник в дроздовской форме, никогда прежде не виденный мною в полку, бегал вдоль шеренги выстроенных пленных. В руках он держал деревянную колотушку — из пулеметных принадлежностей.

— Кто, твою мать?.. Кто, твою мать?.. Кто, твою мать?.. — кричал полковник, быстро по очереди ударяя колотушкой по губам пленных.

— Кто, кто, кто?..

Добежав до левофлангового, полковник обернулся.

— Не говорят, ваше превосходительство.

— Нет? — спокойно улыбаясь, спросил генерал Туркул, подходя к пленным вплотную. — А ну, посмотрим! — И, размахнувшись, он ударил кого-то наотмашь и закричал уже на все поле: — Нет?.. Выходи тогда!.. Нет, не ты, твою мать!.. Ты выходи, рыжий!.. Рас-стре-ляю!.. Ага?.. Просить теперь, хрен комиссарский!.. А ну?.. Где коммунисты?.. Где комиссары?.. Показывай! Рас-стреля-а…

Рыжий красноармеец побежал вдоль строя. За ним, сорвавшись с места, кинулся криволапый бульдог. За бульдогом — Туркул.

…Дождь моросил все сильнее и сильнее. По подбородкам пленных текла бледно-розовая, замытая водою кровь.

— Этот!.. Этот!.. — испуганно тыкал пальцем на кого попало рыжий красноармеец. — Этот!.. И вот этот!.. Этот!.. Этот!..

Офицерская рота стояла в оцеплении.

Опустив голову, я смотрел на сапоги. Стоящий возле меня поручик Кечупрак тоже смотрел в землю. За ним, закрыв глаза и облокотясь на винтовку, стоял поручик Аксаев. Поручик Ягал-Богдановский держал голову прямо. Лицо его горело.

— Этот!.. И этот вот!.. Этот!..

Потом из оцепления вызвали поручика Горбика. Поручик Горбик еще на ходу зарядил винтовку. Заряжая, он улыбался…

— …Сорок семь, ваше превосходительство!

— Пять бы десятков следовало!.. А ну?.. Твою мать, да показывай!.. Катись колбасой, твою… Рас-рас-стре…

— Товарищи! Да не виновен!.. Товарищи…

— Ей-богу…

— Господа!.. Бра…

— Ей-богу вот!..

— Бра-аттцы!..

И опять раздались три выстрела. Подряд.

…Тяжело переваливаясь на кривых лапах, вдоль оцепления прошел бульдог. В зубах у «его болтались клочья чьих-то штанов.

— Убирать не стоит! Мужики уберут.

И генерал Туркул отошел в кусты, чтоб оправиться.

Вечером наша хозяйка готовила яичницу.

Солома под сковородою ярко вспыхивала, бросая на стены желто-красные, быстрые тени. Сало шипело и брызгало. Откинув голову далеко назад, хозяйка стояла перед огнем почти неподвижно и, казалось, была так же недоступна огню, как и офицерам, уже четыре дня подряд пытающимся заменить ей «уведенного» красными мужа.

— Слушай, молодая, а как ты… насчет выпивона?.. — спросил ее поручик Пестряков, когда солома наконец догорела и тяжелая круглая сковорода в руках хозяйки медленно поплыла к нам на стол.

— Если б раздобыла маленько, уважила бы нашу компанию. Как?

— Чего зеньки выпучил? Куда ставить-то буду? Тарелку подставь, что ль?

Хозяйка смотрела на нас из-под надвинувшейся на брови хустки.

— Молодая, а злющая!.. — улыбнулся поручик Ягал-Богдановский. — Ну ее к черту, господа! Дура!.. В другое время и смотреть бы не стали, а она… фордыбачится!