Ангел Рейха - Анита Мейсон

Эрнст сказал, что моя работа по испытанию аэродинамических тормозов для планеров и последующие испытания «штуки» имеют для авиации больше значения, чем дюжина других проектов, за которые люди награждались медалями. Он добавил, что я внесла существенный вклад в «дело развития авиации страны», что бы под этим выражением ни подразумевалось.

В одиночку он не добился бы моего повышения: представлялось очевидным, что в министерстве у меня были и другие доброжелатели. Тем не менее поднялся страшный шум. Бурные обсуждения проходили при закрытых дверях, которые не всегда были закрыты очень уж плотно – и потому отдельные выкрики достигали моих ушей. Я была потрясена. Одно дело абстрактно знать, что есть люди, считающие, что тебе нечего заниматься делом, которым ты занимаешься, и следует вернуться к занятиям, приличествующим женщине. Но другое дело знать, кто именно эти люди, и встречаться с ними в коридоре.

Ладно, что есть, то есть, думала я. У меня была моя работа, и я не могла себе позволить расстраиваться из-за таких вещей.

Я старалась быть толстокожей. Без этого было не обойтись. Я не могла себе позволить реагировать на все неприятные моменты: на злобу и зависть, вызванные моей известностью, к которой я не стремилась, но в стремлении к которой меня часто подозревали; на сдерживаемое, но все равно явное негодование мужчин, вынужденных смиряться с присутствием женщины в своем кругу; на сплетни о моей личной жизни, каковой вообще не было. Еще я поняла, что я одинока, но не вправе чувствовать одиночество. Работа позволяла мне отстраняться от всего этого: я была постоянно занята. Однако во время коротких передышек, изредка наступавших между одной и другой работой, я ощущала дуновение холодного ветра.

Ладно, думала я, что есть, то есть.

Толстяк выдал мне удостоверение капитана авиации. Меня только тогда ему представили. Мы находились в просторном зале с люстрами, и он, казалось, занимал все помещение. Он взял мою руку б свою широкую ладонь, схожую на ощупь с влажным облаком, и лукаво заглянул мне в глаза. Женоподобный и очень обаятельный. Непонятно почему, меня на мгновение парализовало страхом.

Я задавалась вопросом, обращал ли внимание отец, хоть раз, на какую-нибудь скромную и с умом написанную заметку обо мне в одной из газет. Даже если и обращал, думала я, положение вещей вряд ли изменится.

Я не могла найти выход из сложившейся ситуации. В принципе все решалось просто. Мне нужно было лишь написать отцу письмо – короткое и, безопасности ради, составленное в выражениях, понятных ему одному.

Я не могла сделать этого. В течение нескольких месяцев, прошедших после нашего похода к почтовому ящику, я неоднократно садилась за стол и брала ручку. Спустя какое-то время я откладывала ручку в сторону. У меня не получалось написать такое письмо.

К концу того года я обратила на себя еще кое-чье внимание.

– Когда выкидываешь вверх руку, надо поднимать подбородок, – наставлял меня Эрнст. Он сидел развалясь в глубоком кресле, поглаживая своего сиамского кота. – Нет, не так высоко; у тебя такой вид, словно ты пытаешься балансировать каким-то предметом на носу.

– А я не могу при этом балансировать каким-нибудь предметом на носу?

– Боюсь, нет. И в тот же момент, ровно в тот самый момент, ты щелкаешь каблуками.

Я старательно училась щелкать каблуками. Я практиковалась в этом уже несколько лет, но без заметных успехов.

– Полагаю, дело в ботинках, – вздохнул Эрнст. – Ботинки, которые изготавливают для женщин, не щелкают должным образом.

– А что, в мужские ботинки что-то вставляют, чтобы они щелкали?

– Ага. Такую специальную железную пластинку. Мы начинаем щелкать каблуками с трехлетнего возраста и овладеваем этим искусством по мере взросления.

– Петер никогда не говорил мне об этом.

– Мы обычно не говорим на эту тему.

Он сунул кота мне в руки и исчез в спальне, а через минуту возвратился с парой своих шикарных черных ботинок.

– Попробуй в них, – сказал он. – Может, так ты лучше поймешь, что от тебя требуется.

Я надела ботинки. Мои ступни плавали в них, словно рыбы в банке.

– Теперь сдвигай пятки.

Щелчок получился более громкий, но все равно недостаточно резкий.

– Гм-м… – с сомнением протянул Эрнст. – Может, дело не в обуви.

– Может, дело в ногах.

– Наверное, они у тебя изначально находятся не в том положении.

– Я всегда считала, что ноги у меня находятся там же, где у всех.

– Может, после твоего полета на вертолете мне стоит выйти и самому отдать приветствие? – задумчиво сказал Эрнст, выпуская струю дыма в куст папоротника в горшке.

– Думаю, это не выход.

– Пожалуй. Ладно, давай вернемся к руке. Право, это очень простое движение. Вытянутая рука плавно вскидывается вверх, но не вертикально вверх. Главное, остановить ее вовремя. Ты поднимаешь руку слишком высоко.

– Я нервничаю.

– Это похоже на пародию. Попробуй еще раз, хорошо?

Я повторила движение. Эрнст обошел меня кругом, попыхивая сигарой и указывая на малейшие недостатки моей позы, а потом все испортил, заставив меня расхохотаться. Мы занимались этим уже целый час, и только поздно вечером Эрнст решил, что я мало-мальски освоила искусство отдавать приветствие. Смех смехом, но дело было серьезным. За моим полетом на автосалоне будут наблюдать тысячи зрителей; там будут представители прессы со всего мира. Все, включая мое приветствие в конце выступления, должно пройти безупречно. Самые ничтожные мелочи имели большое значение в те дни. Другими словами, значение имело абсолютно все, до последней мелочи.

Но мы не знали, что там будет он.

Я узнала об этом сразу после выступления. Он любил зрелища, всегда любил: они тешили его водевильную душу. И он находился там, в специально построенной ложе в глубине стадиона, окруженной эсэсовцами, которые временами казались просто эманациями его личности.

Он оставался там только во время моего полета. Когда потом мне сказали об этом, у меня затряслись коленки. С приветствием все прошло благополучно. Но в начале выступления из-за недостатка кислорода вертолет стал камнем падать вниз и пролетел метров семь, прежде чем мне удалось справиться с управлением.

Вызов я получила на следующее утро. Эрнст позвонил мне домой, задыхаясь от возбуждения, за которым явственно чувствовалась тревога.

– Гитлер хочет тебя видеть.

Я судорожно сглотнула.

– Когда?

– Сегодня в три часа дня. За тобой заедет машина. Мои поздравления. И удачи.

– Эрнст…

– Просто будь самой собой.

– Но что мне говорить?

– Старайся побольше молчать. Он любит разные технические подробности. Ради бога, не ляпни, что вертолет едва не рухнул.