Альпийские снега - Александр Юрьевич Сегень

— Это такая особая конфигурация крыла, — пояснил Драчёву Фалалеев и смешно попытался изобразить излом крыла самолета руками.

— Мы все оставались заключенными, но при этом ощущение, что мы выбрались из-под земли на небо, в первые недели буквально окрыляло. Кормёжка нормальная, лагерь окружен глухим забором, поверху — колючая проволока, но располагается в чудесном сосновом бору, и воздух упоительный, гулять можно. Отношение уважительное, никаких тебе допросов, окриков. Бараки теплые, просторные, чистые, можно сказать, уютные. Один барак спальный, в другом столовая, третий, самый большой, для работы, оборудован столами и кульманами, всем необходимым инвентарем. Если чего не хватает, напишешь заявку, вмиг доставят. Созданное в Болшеве ЦКБ быстро сработалось. Кого там только не было! Авиаконструкторы, корабелы, танкисты, химики, артиллеристы... Все в тюрьмах изголодались по работе не меньше, чем по еде. Работоспособность зашкаливает. Некрасов, которого в шарашку привезли почти мертвого, постепенно оклемался. Да и все довольно быстро обрели здоровый вид. Жратва, воздух, работа... Вот только нет рядом жен и детей. На мое пятидесятилетие явился Берия, поздравил, привез моих любимых яблок апорт. Я ему: «Все хорошо, товарищ нарком, но почему к нам родных нельзя пускать? Хотя бы раз в месяц». А он, сука... Вот почему я его все-таки сукой называю... «Баб захотелось? Хер вам, а не баб, троцкисты сраные!» А из нас всех троцкисты как из жопы балалайка.

— Вообще-то это фрейдистская теория, — заметил Павел Иванович, едва удержавшись от смеха, представив себе такую разновидность любимого русского народного инструмента.

— Фрейдистская? — спросил Федор Яковлевич.

— Ну да. Зигмунд Фрейд, австрийский психоаналитик, доказывал, что в отсутствие женщины мужчина более способен к творчеству. Возникает сублимация — преобразование полового влечения в общественно-полезные достижения. У нас ее стал вводить не Берия, а гораздо раньше Вацлав Менжинский: начитавшись Фрейда, уже с начала двадцатых годов предлагал Феликсу Дзержинскому устроить такие шарашки — учреждения, в которых заключенных содержали бы в таких же условиях, как нам рассказывает Андрей Николаевич. Лишенные возможности удовлетворять сексуальные инстинкты, они под влиянием сублимации приносили бы больше пользы обществу.

— Это изуверство какое-то, — возмутился Фалалеев.

— Полностью с вами согласен! — воскликнул Туполев. — Пусть тогда и руководителей страны держат в шарашках, и пусть они сублимируются на пользу обществу.

— Хорошо, что нас никто здесь не слышит, — улыбнулся Драчёв, оглядываясь по сторонам. Они стояли совершенно одни на берегу реки Москвы, возле лодочной станции. — Согласен, методика ужасная. Я с начала войны не виделся с женой и дочками, они сейчас в эвакуации в Новосибирске. Тоска гложет. И хоть убейте, я не вижу, чтобы я работал лучше в разлуке с моими любимыми, чем когда они находились у меня под крылышком.

— Ишь ты, «под крылышком», — засмеялся Туполев. — Гляньте, товарищ генерал-майор авиации, наш интендант тоже использует авиационные термины.

— Он вообще поэтическая натура, — сказал Фалалеев. — Мы с ним с начала войны хорошо знакомы, вместе хлебали горькие щи отступления. Я всегда поражался необыкновенной начитанности Павла Ивановича.

— Мы когда познакомились, у него под мышкой был Достоевский, — улыбнулся Андрей Николаевич.

— Кстати, здесь великолепная библиотека, я после осмотра у врача туда заглянул. Рекомендую, — сказал Драчёв.

Они двинулись вдоль заснеженного берега Москвы-реки, и Федор Яковлевич спросил Туполева:

— И как долго вы пробыли в подмосковном санатории «Шарашка»?

— Увы, недолго, — вздохнул Андрей Николаевич. — В апреле тридцать девятого нас перевели в отсос.

— Куда-куда?! — удивился интендант.

— В КОСОС, — пояснил авиаконструктор. — Конструкторский отдел сектора опытного самолетостроения. Нашелся же дурак, придумавший название с такой аббревиатурой. Имя его не буду называть. Полный осёл. Естественно, все мы, жулики, между собой говорили «отсос». Там, конечно, уже не барак, а огромнейшее здание в стиле конструктивизма на улице Радио, это в бывшей Немецкой слободе. Точнее, целый комплекс зданий, принадлежащий ЦАГИ...

— Центральный авиагидродинамический институт, — пояснил Фалалеев Драчёву, на что тот даже обиделся:

— Что я, по-вашему, тоже осёл? Не знаю, что значит ЦАГИ?

— Простите.

— Так вот, — продолжил Туполев, — там нас поселили уже в отдельных комнатах люкс с балконами и прислугой, огромные кровати, старинные столы... Поверили? Херушки! Спальня на тридцать человек в бывшем Дубовом зале, предназначенном для проведения конференций и совещаний. Балкон и впрямь есть, но выходить на него нельзя, решетка: а вдруг кто-нибудь из жуликов выйдет и сиганет вниз или, того хуже, начнет языком глухонемых передавать на улицу секретные сведения? Мы все там собрались шпионы. Кто французский, кто японский, кто татаро-монгольский.

— Но-но! — шутливо обиделся Драчёв. — Татаро-монгольский это я. В Монголии три года служил начальником по матобеспечению.

— Условия для работы стали еще лучше, чем в Болшеве, — продолжил Туполев. — Но, господа генералы, где дивная сосновая роща? Где целебный воздух? Где пение птиц и мельтешение белок? Вместо всего этого отныне нам приходилось довольствоваться вечерними променадами по так называемому обезьяннику — прогулочному дворику, устроенному на крыше здания. Любоваться видами вечерней Москвы. Эх... Но зато какое стало питание, братцы мои! Мясо всех сортов, рыба, птица, фрукты, овощи, даже десерты! Если в Болшеве мы перестали быть доходягами, то в отсосе вообще отожрались.

— Хорошо хоть это, — заметил Фалалеев.

— Хорошо, конечно, — кивнул Андрей Николаевич. — Но, как и в Болшеве, никаких контактов с семьями, только письма, записки. Даже издалека не увидишься с родным человечком. Вот и наступала эта самая сублимация, будь она проклята. Работали как звери, всего себя вкладывали в работу. Из лагерей к нам в пополнение перевели Серёжку Королёва, специалиста по ракетам, авиаконструктора Чижевского по центроплану, молодых — Осю Немана по фюзеляжу и Серёгу Егера по компоновке. Короче, состав сложился мощный. Разрабатывали высокоскоростной дневной бомбардировщик. Берия часто к нам наведывался, говорил: «Самолет в небе, вы — на свободе». В целом изделие было готово уже в сороковом. В сорок первом летчик-испытатель Нюхтиков совершил первый полет. Летом — госиспытания. Но ГКО до сих пор тянет с постановлением о серийном производстве. — И пылкий Андрей Николаевич на сей раз выругался очень длинно и замысловато, от всей души желая, чтобы над виновниками проволочки совершались разнообразные насильственные действия сексуального характера.

— Ловко у вас получается заворачивать такие конструкции, — оценил Фалалеев.

— Что есть, то есть, — с гордостью ответил Туполев. — В Болшеве у нас был один зэк, держали его