Альпийские снега - Александр Юрьевич Сегень

Уже в это время Драчёвы начали потихоньку собирать библиотеку, и одними из первых книг стали как раз тома Шекспира из «Библиотеки великих писателей» под редакцией Венгерова 1904 года. И с каким упоением, посмотрев спектакль, они бросались перечитывать его литературную основу! Шекспиром Павел Иванович искренне восхищался:

— У Мольера в каждой пьесе — человек-функция: либо скупой, либо ханжа и так далее. А у Шекспира люди многообразны, Отелло не просто ревнивец, он герой, полководец, великая личность, которую, как это ни обидно, способно одолеть коварство. Шекспир — яростный борец со всеми видами несправедливости. Мольер пресмыкался перед королем, а Шекспир, я уверен, в семнадцатом году не сомневался бы, на чью сторону встать.

— Думаешь, он бы записался в большевики?

— А что ты смеешься? Записался бы, нечего даже и сомневаться. Он боролся против всего, что связывает человека по рукам и ногам, не дает человеку быть человеком.

— Это верно, но не могу представить себе Шекспира в красноармейской форме.

— А я могу, и даже очень!

— Красноармеец Шекспир, кругом! Шагом марш!

— Ничего смешного. Командарм Шекспир!

Кроме книг, появилось у Драчёва новое увлечение. Давно уже его занимала личность Петра Первого, коего из всех государей Павел Иванович уважал, начитавшись библиотечного Брикнера. И особенно за его рабочие руки. Подражая ему, он сам решил стать на досуге плотником и столяром. Ходил в столярные мастерские, изучал деревянное дело, и первое, что он изготовил, — колыбель-кроватку для Надюши. Дебют оказался удачным, выглядело вполне профессионально, кроватка успешно раскачивалась из стороны в сторону, приятно пахла родной сосной, не скрипела, и маленькая дочка хорошо в ней засыпала.

— Я тобой восхищаюсь! — ликовала молодая мать. — Мастер на все руки! Может, и стулья починишь?

— Новые сварганю, — вдохновленный первым успехом, пообещал молодой отец и действительно занялся изготовлением стульев.

Но тут его настиг блин комом, хоть и не первый, а второй. Стул оказался с виду столь же приятным, как и колыбель-кроватка, но уже на третий день стал расшатываться и скрипеть. Упорно изучив ошибки, Драчёв его подредактировал, и следующие подседалищные изделия отличались не только красотой, но и прочностью.

— Отныне и до веку — никакой покупной мебели! — гордо провозгласил мастер на все руки.

Хоть молодожены Драчёвы и спорили часто, даже ссорились, хоть Павла и раздражала природная небрежность Марии, а Марию — его чрезмерная педантичность, оба сразу решили, что их брак — раз и навсегда. И это в ту шальную эпоху, когда еще повсюду слышались дурные призывы не превращать совместное проживание в унылое и однообразное рабство, когда распространилось мнение, что супружеская верность это вообще пережиток прошлого. Да что говорить, сразу после революции все эти теории стакана воды сильно распространились в молодом советском обществе, и некоторые из новосибирских знакомых их поддерживали. Например, соседи по квартире: он со смешной фамилией Мущинин, она — Громова. Он Илья, она — Искра. Оба спортивные, подтянутые, всегда бодрые, не пьющие, не курящие и вообще пропагандисты здорового образа жизни. Примерно одного возраста с Драчёвыми, они уже отметили пятый год вместе, но детей до сих пор не завели.

— Нельзя, товарищ женщина, забиться в семейную берлогу и не вылезать из нее, — в очередной раз Искра стала поучать Марию. — Мы не для того революцию совершили. Человек свободен. Сво-бо-ден. Вот я носила с детства гнусное поповское имя Вера. Зачем оно мне? Я свободно взяла да и поменяла его на Искру. Илюха тоже хотел, но мы решили, все-таки наш великий вождь был Ильич. И вам ничего не стоит поменять свое богородичное имя. Хотите подберем? Например, сейчас самое ходовое Нинель — Ленин наоборот. Вилена, Октябрина, Мэла.

— Мэла это что?

— Маркс, Энгельс, Ленин.

— Не хочется, — пожала плечами Мария Павловна. — Человек ведь свободен в выборе, мы же для этого революцию делали. Да и не хочу я быть Лениным наоборот.

— Ну, не хотите, как хотите, — презрительно вскинула бровь Искра Громова. — Я, к примеру, считаю, что фамилию мужа брать — мрачное наследие прошлого. Эва дела, я была бы Искра Мущинина! Омерзительно. А так я Искра Громова. Каково!

— Красиво, ничего не скажешь.

— А ваша как девичья?

— Буранова.

— И вы поменяли на Драчёву?! Умалишенная?

— Да, я считаю, жена должна быть одной фамилии с мужем.

— А если это не последний вариант?

— Я считаю, что у нас первый вариант и последний. Это плохо?

— Это банально, товарищ женщина. Мне многие мужчины нравятся, и, если с кем-то у меня состыкуется, я состыкуюсь. Легко и непринужденно. А если очень понравится, уйду от своего. А встречу потом другого — та же история. Жить надо здесь и сейчас. Я где-то читала, американцы говорят: «Оставь завтра для завтра».

— Но ведь мы, например, мебель покупаем или делаем своими руками, как мой Павел, не только для сегодня, но и для завтра и на многие годы, — возразила Мария.

— Для вас что муж, что мебель — одно и то же?

— Нет. Мебель надолго, а муж навсегда. Разве сейчас уже нельзя так?

— Можно, никто не запрещает. Но, товарищ женщина, это скучно-о-о!

— А нам весело. И детей мы заводим не на сегодня, а навсегда.

— О, нет! Только не детей! Вот уж от какого предрассудка мы с моим Мущининым точно избавлены.

— А кто же дальше будет коммунизм строить? После нас.

— Вот ваши пусть и строят.

— Контрреволюционная, между прочим, теория! — строго, но с усмешкой осадила собеседницу Мария.

Та растерялась, испугалась даже, забегала глазками. Наконец взяла себя в руки:

— Ну, может быть, детей мы когда-нибудь захотим. Но только чтобы они дальше коммунизм строили. Но вы подумайте, как бы звучали ваши имя и фамилия, если бы вы остались Бурановой, а имя поменяли на, допустим, Звезда. Звезда Буранова! А?

— Хорошо, я подумаю, — чтобы только отвязаться, произнесла Мария.

— Так-так, стало быть, я зародила в вас огонь правды, — восторжествовала соседка. — И про стакан воды подумайте.

— А что стакан?

— А то. Допустим, вам страшно захотелось пить, вам подносят стакан воды, а вы кричите: «Нет! Принесите мне в моем стакане! Я только из своего пью». Разве это не глупо? А за вашим стаканом надо домой идти, когда вы на работе находитесь. Нет ведь, вы ведь