Альпийские снега - Александр Юрьевич Сегень

— Я в общих чертах знаю, — сказал Туполев.

— Я тоже, но смутно, — признался Драчёв.

— Расскажите, — попросил Кунц.

— Прежде всего, — начал объяснять генерал авиации, — момент уничтожения самолета противника должен фиксироваться фотопулеметом, который включается вместе с боевым пулеметом и совершает множество снимков. На этих снимках должно быть видно, как самолет противника разрушается в воздухе. Если же он только загорелся или просто упал где-то на землю, то факт его уничтожения должна подтвердить наземная разведка. А это возможно только в том случае, если он упал на нашей территории. Да и то много мутотени с этой наземной разведкой, далеко не всегда она с охотой отправляется проверять. Не забудьте еще про то, что за каждый сбитый самолет летчику платят тыщу. Вот и получается, что наши герои насбивают много, а им в лучшем случае из трех сбитых только один засчитывается. В лучшем случае. Обычно же из пяти один, и даже из шести или семи!

— Какая-то несправедливость! — воскликнул Андрей Николаевич.

— Конечно, несправедливость, — с негодованием кивнул Федор Яковлевич. — То ли дело у немцев. У них достаточно того, чтобы другие летчики устно, подчеркиваю, устно подтвердили, что наш самолет упал. Дальше — больше. Не знаю, известно ли вам, что если немецкое звено сбило наш самолет, то результат записывается на всех, то бишь если в звене четыре летчика, то каждый из них получает в свою копилку одну новую победу. А у нас такого нет.

— Так вот почему у них больше сбитых наших самолетов, чем у нас немецких! — возмутился Павел Иванович. — Я этого не знал.

— Ну а к тому еще добавьте свободную охоту, — продолжил Фалалеев. — Тактический способ ведения боевых действий, когда сбивший несколько наших самолетов немец записывается в свободные охотники. Он может, когда ему заблагорассудится, вылететь на поиски жертвы и сбивать кого захочет, особенно если видит нашего необстрелянного пилота. А с опытом, поверьте, приходит и глаз, кто перед тобой — матерый или новичок. У нас эта тактика не используется, наши боевые летчики привязаны к поставленной перед ними задаче и не имеют права от нее отклоняться.

— То есть вы хотите сказать, что не согласны с нашей тактической системой? — спросил Кунц.

— Нет, — ответил Федор Яковлевич, — я просто говорю о разнице системы подсчета боевых побед в авиации.

— Но она вам не нравится?

— Я этого не говорил. Я считаю, что она честнее немецкой. Но когда подводятся итоги, у немцев оказывается втрое больше побед, чем у наших.

— Послушайте, Станислав Юрьевич, — вдруг осенило Драчёва, — я вот смотрю на вас, и мне кажется, вы похожи на Порфирия Петровича — следователя из «Преступления и наказания» Достоевского.

— Странно, — нахмурился Кунц. — Впрочем, я Достоевского не люблю и не читал из принципа.

— Отчего же?

— Как отчего? Разве вы не знаете, что Ленин называл его архискверным? Или вы не согласны с Владимиром Ильичем?

— Согласен, — кивнул Драчёв. — Вот сейчас читаю «Село Степанчиково», и с души воротит. Всем героям Достоевского следовало бы подлечиться у психиатра.

— Зачем же читаете?

— Хочу знать, за что именно Владимир Ильич называл его архискверным. И вам советую. Кстати, вот еще какое совпадение: у следователя в «Преступлении и наказании» была знаете какая фамилия?

— Какая?

— Кунц.

— Да ладно вам! — удивился Станислав Юрьевич. — Не может быть!

— По-моему, он там вообще не имеет фамилии, — задумался Туполев.

— Имеет, — гнул свое Павел Иванович. — Но всего один раз упоминается. Станислав Юрьевич, возьмите в библиотеке этот роман и найдите, где он назван Кунцем. Заодно на будущее потренируете свою внимательность.

— Хорошо, попробую, — озадачился возможный стукач.

— А в «Селе Степанчикове», — повернулся Павел Иванович к Федору Яковлевичу, — есть персонаж Фалалей, юное забитое существо, всеми помыкаемое.

— Это про меня! — засмеялся Фалалеев. — Я тоже юное забитое существо!

— А про водку-то... — вдруг вспомнил Туполев. — Сейчас как обстоят дела? Сколько ее поставляется в действующую армию?

— В месяц около пятидесяти цистерн, — ответил Драчёв. — В цистерне, как известно, пятьдесят тонн. Получается около двух с половиной тысяч тонн.

— Эдакие небольшие водочные озера, — усмехнулся Федор Яковлевич. — Неужели у нас такие запасы любимого напитка?

— Были, — вздохнул Павел Иванович, — но сейчас приходится разбавлять спирт. И в цистерны мы наливаем разбавленный, во избежание ожогов пищевода. Далеко не всякий, знаете ли, спиртягу способен безболезненно проглотить.

— Это точно, — со знанием дела кивнул Станислав Юрьевич. — Я однажды полстакана спирта хватанул, другим стаканом стал запивать, думал, вода, а там тоже спирт. Чуть не окочурился!

— В чистом виде поставляем исключительно в медицинских целях, — продолжил Павел Иванович. — Вообще же, с этими наркомовскими у нас, интендантов, лишняя головная боль. Ведь главное дело, чтобы боец был сыт, обут и одет, а уж пьян и нос в табаке — лучше бы не в военное время.

— О, а расскажите про табак! — оживился Кунц.

— Про табак за ужином, — отказался Драчёв. — Обед-то уже давно кончился.

— Ладно, — смирился возможный стукач и не удержался: — Если финн вонзается в финку — это половой акт, а если финка вонзается в финна — это акт справедливого возмездия.

Глава девятнадцатая

Тоска

Как бывает на отдыхе, первый день кажется длинным, а потом они начинают сокращаться и мелькать один за другим. По утрам катались на лыжах, и не всегда удавалось избежать компании говоруна Кунца, с которым — слаб человек! — Туполев и Фалалеев все-таки распили бутылку водки под черную икру, а стало быть, приняли его в свое сообщество. За обедом вели разговоры, стараясь не давать Кунцу возможности мучить их своим остроумием. И как только кто-нибудь говорил о том, что его не устраивает, этот тип всякий раз оживлялся и записывал себе на мозговых извилинах слова собеседников.

Вот уже два раза Павлу Ивановичу ставили пиявок на загривок, и это оказалось не больно и не так противно, как он себе представлял гирудотерапию раньше. А сухие углекислые ванны и вовсе оказались источником приятных ощущений, когда тебя помещают в ящик, а голова остается снаружи, просунутая через отверстие