Альпийские снега - Александр Юрьевич Сегень

В марте жизнь новосибирцев в полном смысле слова засветилась: дала наконец свет первая теплоэлектроцентраль. Пришло электричество и в квартиру Драчёвых на Красном проспекте, загорелись стеклянные грушевидные колбочки, почему-то называемые лампочками Ильича.

Ими же освещался небольшой зал заседаний клуба охотников на Ильинской улице, когда там открылся Первый съезд писателей Сибири, и заядлый книгочей Павел Драчёв конечно же не мог такое событие пропустить, потому что мечтал когда-нибудь тоже стать писателем, чтобы показать, какой он увидел своими глазами великую эпоху в истории России.

Возглавлял это действо главный редактор журнала «Сибирские огни» Владимир Зазубрин. Павел Иванович знал, что, когда он, будучи красноармейцем, сражался с колчаковцами, этот Зазубрин служил в армии Колчака, но уже летом 1919-го перешел на сторону красных. Однако в походе на Омск, Томск, Ново-Николаевск, Красноярск и Иркутск Зазубрин не участвовал, поскольку болел тифом и лежал в Канске, в доме своей будущей жены.

Драчёв читал его роман «Два мира», о котором хорошо отзывались и Горький, и даже Ленин, но в этой книге его коробило излишне натуралистическое описание жестокостей Гражданской войны, ему даже показалось, что Зазубрин лично участвовал в этих зверствах и теперь смакует их, чтобы заново насладиться.

Теперь он смотрел на главного сибирского писателя и видел в нем умного красивого человека с черной бородой и усами, с добрыми глазами, и стыдился того, что мог о нем такое думать.

Когда летом в бывшем здании купца Алиева на улице Горького открылся первый детский кинотеатр, Мария пошутила:

— Ну вот, глянули, что у нас родились деточки, и решили для них это устроить.

— Но нет, — возразил Павел. — Мы своих детей будем воспитывать не на этом мельтешении по экрану, а на книгах и спектаклях. Так что они зря старались. Воображаю, какое кино снимет гражданин Эйзенштейн для детишек!

С рождением второй дочери Павел Иванович приосанился и стал говорить баском.

— Вот, правильно, — поучала его жена, — ты теперь большой начальник, отец семейства. А то все сутулился, голосок неуверенный. А помнится, рассказывал, как тебя называли Повелеванычем.

— Теперь твоя очередь исправляться, мать, — строго отвечал жене муж. — Посмотри, как лежат в прихожей твои туфли.

— Некогда, ужин готовить надо.

— Нет, ты не увиливай, иди посмотри.

Туфли лежали следующим образом: одна кверху подошвой у двери, другая на боку в двух метрах от первой, словно они поругались между собой и не то что разговаривать — видеть не хотят друг дружку. Мария Павловна, войдя в дом, имела обыкновение сбрасывать с ног обувь как попало.

— Пойми, занудушка, — объясняла она, — я, когда вхожу в дом, сбрасываю с себя туфли, а вместе с ними все заботы и всю усталость прошедшего дня. Отряхнем его прах с наших ног!

И — как с гуся вода. Она беспечно курсировала на кухню, а он сам шел поднимал и становился миротворцем ее туфель, ставя их щека к щеке на сосновый гаражик для обуви, который смастерил своими руками, чтобы хранители ног бережно хранились сами, отдыхая после рабочего дня в домашнем уюте. Он с укоризной обращался к туфлям жены, будто это они сами во всем виноваты:

— Эх вы, подневольные!

Милая Надюша, достигнув двухлетнего возраста, тоже стала участвовать в этой игре и, когда мама возвращалась домой, спешила первой позаботиться о ее сброшенной обуви. Подражая отцу, тоже укоризненно кряхтела:

— Эх вы, подневольники!

Тем же летом 1926-го в Новосибирске на электрических столбах установили фанерные, выкрашенные в черный цвет рупоры-репродукторы, и город вошел в общесоюзный поток радиофикации. Широковещательная станция разместилась в Доме Ленина, ее связали с Сибгосоперой, и зазвучали передачи, начинавшиеся со слов диктора: «Слушайте, слушайте...» И люди бежали слушать. Гуляя по Красному проспекту, площади Ленина или по скверу Героев Революции, заранее усаживались на скамейках в ожидании трансляции, а когда начиналось, в восторге внимали скучным докладам по общественно-политическим вопросам, лекциям по гигиене и агрономии, с большим интересом вслушивались в последние новости ТАСС — Телеграфного агентства СССР, как с недавних пор стало называться Российское телеграфное агентство, бывшее РОСТА.

— А мне РОСТА милее, — сожалела Мария. — Всегда казалось, что это агентство, показывающее рост нашей страны.

— Мне тоже, если честно, — соглашался Павел. — Был рост, а теперь какой-то таз, уж извините.

С осени квадратные раструбы черных репродукторов сделались веселее, из них зазвучали концерты в исполнении местных артистов, театральные сценки, рассказы сибирских писателей, да и не только сибирских. Сильно потряс рассказ какого-то нового писателя Шолохова «Родинка». Программа радиопередач ежедневно публиковалась в газетах, и после работы Драчёвы нередко всей семьей отправлялись к ближайшему черному квадратному колоколу послушать, что там скажут сегодня, какой музыкой угостят, какой постановкой заинтересуют.

— Идем ядия сушать, — строго приказывала Ната, и они шли из дома на улицу.

Гелечку везли в коляске, собственноручно изготовленной отцом из крепкой фанеры, и, что примечательно, если она капризничала, то, заслышав звуки из черной разинутой трубы, тотчас замирала и вместе со всеми внимала.

Новосибирску, как столице Сибири, стыдно было не преображаться, и одно за другим вырастали новые красивые здания: Сибревком, Сибгосторг, здание Госучреждений, Дворец труда, Доходный дом, Промбанк, Хлебокомбинат, «Пролеткино», а главное — Дом Красной армии на углу Красного проспекта и улицы Гоголя.

Это здание начали строить накануне революции как Дом инвалидов войны, но не достроили. После переезда из Омска штаба Западно-Сибирского военного округа его разместили в достройке, то есть в достроенной части. Строительство возобновили в ударных темпах, и наконец сюда переселились другие ведомства, включая интендантское, к превеликой радости семьи Драчёвых, поскольку теперь от дома до работы им стало пять минут ходьбы. Оставив детей на попечение Прасковьи Андреевны, они весело под ручку отправлялись к месту службы.

С тещей повезло. Бывают своенравные, вздорные, так и лезущие на рожон, лишь бы поцапаться с зятем, в пятидесяти случаев из ста уверенные, что он их доченьке не пара, что могла бы получше найти, а то вышла за первого попавшегося. Прасковья же Андреевна в зяте души не чаяла:

— Такой основательный, аккуратный, безупречный. Быть тебе, Павлуша, генералом, а мне — генеральной тещей. Не смейтесь, я ежели что скажу, у меня завсегда все сбывается. Это надо же, как тебя угораздило — и мать Марь Пална, и жена Марь Пална.

— А у меня и отец Павел Иванович, и муж Павел Иванович, — смеялась жена Марь Пална.

— Бывают ведь в жизни такие совпадения!