Сибирь - Георгий Марков

Когда он подходит к толпе вплоть, Катя рассматривает его лицо. Степан красив зрелой мужской красотой.

Голова его посажена гордо, чуть вскинута над грудью.

Серые глаза пристальны и веселы. Прямой нос, плотно сомкнутые губы, открытый лоб придают лицу волевое выражение. Борода у Степана короткая, русая, волос в мелких витках. Усталость легла в морщинках под глазами. Кожа лица свежа, розовата, слегка покрыта испариной.

— Здорово бывали, земляки! — негромко, но отчетливо произносит Степан.

Заводилы-острословы тут как тут. Бойко, наперебой друг другу отвечают Степану, а сами забирают его в круг.

— Ну как, Степан, твоя удалая артель? Славно потрудились? Чтой-то пригасли твои орлы, опустили крылья? — слышится из толпы.

И в самом деле, вид у ребят не лучший. Усталость валит их с ног. Отшагали они за вчерашний день и сегодняшнее утро самое малое полета верст. Ноги подламываются, поклажа — кедровые орехи и битая птица — давит, как жернов. Но насчет опущенных крыльев — вранье, зубоскальство. Ребята рады, что длинный путь кончен, что таежное житье позади. Они посматривают на толпу победоносно, их захватывают матери, братья, сестры, приятели. Тормошат, расспрашивают. Не дает в обиду ребятишек и Степан.

— Добрая артель подобралась! Кого ни возьми — каждый охотник, внушительным тоном говорит он.

Но толпа не очень-то верит словам.

— В мешках-то у вас шкуры или, может, моху набрали? — не унимаются острословы.

— А ну-ка, Спиридон, раскрой поклажу! — распоряжается Степан и помогает парню из своей артели снять с плеч туго набитый мешок.

Степан вытаскивает из мешка охапку пушнины, встряхивает ею перед взорами толпы. Слегка хрустящие шкурки распрямляются, и все видят, как повисают хвосты белок, колонков, горностаев. В толпе удивление, возгласы, одобрительный свист.

Степан прячет пушнину в мешок, выпрямляется, помогает Спиридону, рослому конопатому подростку, водрузить мешок снова за спину.

— А как делить, Степаха, добычу станешь? Сосункам-то дашь чего-нибудь или нет? — слышится из толпы. Степан узнает по голосу, кто это спрашивает. Лавочник Прохор Шутилин. Каждый в селе знает, что жуликоват Прохор до крайности. Обмеривает, обсчитывает. Не раз уже его ловили за руку и даже, случалось, били по морде.

— К тебе, Прохор, за наукой не приду. По твоему счету, два да два пять, — незлобиво говорит Степан.

Громкий хохот покрывает слова Степана.

— Поднес охотничек под самое дыхало!

— Прохор, спроси у Степана еще про что-нибудь! — подзуживают острословы.

Толпа ликует. Посрамленный Прохор прячет глаза, бормочет ругательства.

6

Степан обнимает дочь, жмет руку ее городской подружке, заглядывая ей в лицо.

— Как тебе, Катя, наша Лукьяновка по нраву пришлась?

— Бойкое, шумное село, Степан Димитрич! — отвечает Катя и только сейчас замечает, что один глаз у охотника с синеватым отливом, а другой с коричневым.

Катя еще не знает, что Степана в Лукьяновке по-уличному зовут Разноглазым и удачи его в тайге объясняют этим же. "У него и зенки-то сотворены по-особому.

Светлый видит днем, а темный — по ночам. Попробуй за ним угонись", слышит Катя голос бабы, доносящийся из толпы, которая провожает Степана с артелью далеко за мост.

Толпа наконец отстает. Степан возвращается к начатому разговору:

— До войны-то шибко веселый праздник был у нас в этот день. С утра охотников встречают, днем бега на конях, стрельба по целям, а вечером гульба. Нонче не то. Третий год как присмирел народец. Изнурился. Поредел. Что там, Маша, в газетах-то пишут? Скоро, нет ли замирение выйдет? А писем оттуда все нет?

Маша идет рядом с отцом. Она знает его характер г как бы ни было туго в жизни, рук перед бедой не поднимай, живи с упорством, не выставляй свои слабинки напоказ другим. Тоска по старшему сыну грызет его, не раз втайне ронял он на нем скупые слезы. Но нпкто не ведает об этом. Даже жена.

— Оттуда, от братка, по-прежнему нету никаких вестей, папаня, — говорит Маша, интуитивно угадывая, что отец прежде всего ждет ответа на свой последний вопрос. — Ну, а насчет войны расскажем тебе. Вон Катя объяснит, да и газетку привезли, почитаешь сам…

— Стало быть, заодно с моей дочкой? Тоже в типографии? — Степан косит разноцветными глазами на Катю, обветренное лицо его становится приветливым.

— Заодно, Степан Димитрич.

Катя переглядывается с Машей, и обе они понимают, что в ее ответ вложен более широкий смысл, чем это представляет себе охотник. Но, опасаясь, чтоб Степан не вздумал развивать эту тему, Катя опережает его:

— Мне удивительно, Степан Димитрич, что охотники не скрывают своей добычи, показывают всем. Уж как-то принято у людей прятать свои достатки, — говорит она.

— Повелось так, Катя, со старых времен. От прадедов пошло. А повелось потому, что охота требовала прежде удали. По добыче удаль определяли. А люди удаль ценят, чтоб не опуститься в трусость, не обрасти плесенью…

— А разве теперь, Степан Димитрич, охота не требует удали?

— Требует, & все-таки меньше, чем прежде. Огнестрельные ружья сильного и точного боя появились.

А ведь в старину с рогатиной и топором в тайгу ходили…

— Интересно, — загорается от любопытства Катя.

У нее в уме уже рой вопросов. История и экономика — ее страсть. Каждый жизненный факт она готова повернуть и так и этак, чтоб проследить через него ход исто рии, обнаружить в нем тетивину, которой он связан с прошлым. И тут же прибросить на бумажке, во что все это обходилось людям, какие выгоды таило то или иное дело, как оно поворачивало все колесо жизни…

— Сколько населения, Степан Дпмитрич, аанимается промыслом? спрашивает Катя.

Степан взглядывает на девушку. Уж очень напоминает она ссыльных революционеров! Те, бывало, как Поселятся в доме, перво-наперво начинают расспросы…

— Промыслы бывают разные, Катя. Добычей кедрового ореха занимаются все жители таежных деревенъ. Выезжают даже из городов.

— Прибыльное дело?

— Прибыльное и сезонное. За две недели шишкобоя иные семьи, если урожайно, зарабатывают больше, чем за год в хозяйстве. Недаром орех называют чистыми деньгами.

— Так… И потом, какие еще промыслы, Степан Димитрич, особенно развиты? — поторапливает Катя.

— Пушной промысел. Тут уж не все. Из ста дворов от силы десять охотничьи…

— Почему? Разве не прибыльно?

— Прибыльно, кто горазд. И потом в сезон не укладывается. Одним словом, с хозяйством невпопад. И риск есть. По хозяйству упустишь и там останешься на бобах. Расчет многих останавливает.

— Значит, идут на промысел только те, кто уверен?