Ангелы Суджи - Владимир Дмитриевич Пронский

на первый взгляд необъяснимой злобой и жаждой мести к тем, по чьей вине погиб его сын. И как усмирить в себе эту месть, как сделать так, чтобы душа встала на место, или хотя бы задремала на краешке этого места, а когда это случится ‒ распрямиться, жить вольготнее, понимая, что нет такого горя, которое не проходило бы. Зарубка на сердце, конечно, останется навсегда, но и она постепенно затянется, перестанет уж очень сильно тревожить. Если только иногда отзовётся острой коликой, заставит вспомнить убиенного и почувствовать, как по-настоящему заколотилось сердце.

Неделю мучил себя Михаил похожими мыслями и сказал Валентине:

‒ Ты как хочешь, что угодно обо мне думай, а я ухожу воевать!

‒ А как же я, наш ребёнок?!

‒ Ты будешь ждать меня, а ребёнок… Ты знаешь, что надо сделать в таком случае.

‒ И не подумаю.

‒ Молодец. Тогда я с лёгкой душой пойду. Вместо сына встану в строй.

‒ А мне что делать?

‒ Ждать меня.

‒ Я одного ждала, теперь и другого. Думаешь, это легко?

‒ Тяжелей тяжёлого, но ты сильная. Выдержишь. Дождёшься.

‒ Родителям своим скажи.

‒ Сама потом скажешь. Отец поймёт, но мать вся обревётся, а у неё сердце больное, а «скорая» в их село не каждый раз проезжает. Так что не спеши говорить. Или скажи, что я уехал в командировку на Север, на лесозаготовки завербовался. В общем, придумай что-нибудь.

После этого разговора прошла ещё неделя и он встретился на сборном пункте с Серёгой Земляковым. Ну а далее дело известное.

3

И вот этот Серёга опять над душой стоит, в бок толкает.

‒ Ну, чего тебе? ‒ отмахнулся Медведев.

‒ Ничего… Каши термос принесли. Ты же любишь кашу!

‒ Откуда знаешь-то?

‒ Знаю… По тебе видно. Но ничего, ещё неделька-другая и в форму войдёшь.

‒ Давно уж вошёл. Штаны болтаются.

‒ Это и хорошо, легче в атаку ходить.

Наелись они гречки с тушёнкой, пристроились на топчане, Земляков спрашивает:

‒ В себя пришёл?

‒ Чего ты всё цепляешься-то, всё-то тебе надо знать? Тяжко мне. Уж жалею, что ввязался в это дело. Поддался эмоциям, а теперь терзаюсь.

‒ Ты из-за подстреленного сегодня переживаешь? ‒ Медведев, соглашаясь, промолчал, не стал до конца открываться. ‒ А зря. Они не переживают, когда издеваются над стариками да женщинами. У тебя вот дома жена осталась… Вот и представь, что кто-то врывается в твой дом с оружием, и не просто врывается, а жену твою насилует, всё крушит, дом поджигает! Ты и после этого будешь жалеть таких, терзаться? С таким отношением долго не навоюешь, будешь каждый раз, прежде чем стрельнуть, вздрагивать. И не затем всё-таки пошёл воевать, голова, чтобы теперь нюни распускать.

‒ Да не распускаю я, не распускаю, но должна же быть в человеке искра Божия.

‒ Да, должна, но не в этом случае. На поле боя ты воин и должен помнить, что за тобой семья стоит и вся страна.

‒ Ну, ты загнул. Тебе только агитатором быть. Я о другом пытаюсь сказать. Знаешь, мне постоянно случается бывать в лесу, и по весне там часто попадаются выпавшие из гнезда птенцы. Увижу такого и не могу мимо пройти. Если есть возможность, обязательно верну в гнездо. Пусть живёт и радует свою мамку, а на земле ему хана: обязательно какой-нибудь зверёк сцапает. У меня у самого в жизни такой же нестерпимый случай произошёл… Сын у меня из гнезда выпал, и никто ему не помог, а я далеко был ‒ не знал. Погиб у меня сын несколько месяцев назад, а сначала считали без вести пропавшим. В ноябре похоронили в закрытом гробу. Так что не так всё просто.

‒ Не знал, прости… ‒ вздохнул Земляков.

‒ Я вот и решил тогда, что пойду воевать вместо него. Порыв у меня был такой. Да, видно, поспешил, не созрел я для этого. Ведь для этого натуру надо иметь, чтобы воевать.

‒ Ну, это ты зря на себя наговариваешь. Получается, что у твоего сына натура защищать Родину была, а тебя такой натуры не оказалось. А у кого она есть? Думаешь, у меня её полно, посмотри вокруг, у всех этих ребят её полно?! На словах ‒ да, все мы храбрецы, а как дело доходит до отправки, то колени трясутся. Думаешь, так легко все они собрались и пошли стрелять по живым мишеням. Я тоже сегодня страху на себя нагнал, когда увидел, как завалился враг после моего выстрела, и, представь, я на расстоянии понял, что попал в него, понимаешь, физически почувствовал, как вошла пуля. На расстоянии. У меня случай был ‒ собачку я застрелил из ружья… соседка попросила: мол, собачка старая, под себя ходит. Отвёл я собачку за село, привязал к дереву, ну и стрельнул… Ну, на селе это дело привычное. Закопал потом её, а помню, у меня руки дрожали. Соседка мне в награду банку молока принесла. Не стал её обижать, взял, а пить молоко не смог, и семье не позволил. Вылил молоко хрюшке, а легче на душе всё равно не стало.

‒ Ты где научился так ловко агитировать? ‒ после паузы спросил Михаил. ‒ Наверное, университет окончил?

‒ Нет. Всего лишь колледж. Дело в том, что чувство любви к Родине должно быть у каждого. Если его нет, то и нечего здесь делать. Я ведь тоже попал сюда не просто так. Я со своим фермерским хозяйством нацеплял долгов и решил: «Дай, думаю, съезжу повоюю. Глядишь, что-нибудь да заработаю!». А здесь понял: «Не-ет, брат, не за деньгами ты поехал, деньги ‒ это лишь мнимый повод. Совесть в тебе заговорила, душа повелела так поступить и погнала вперёд!».

Они надолго замолчали, бойцы засуетились, прислушиваясь к разговору сержанта по рации, но раздавшиеся разрывы снарядов заглушили его голос. Один совсем рядом взорвался напоследок, да так, что с потолка блиндажа посыпалась земля, и раздался голос сержанта Силантьева:

‒ Проверить снаряжение! Пополнить БК! Приготовиться к бою!

Все зашевелились, оглядели ранее набитые магазины в разгрузке, укладку гранат и начали ждать окончания вражеской артподготовки, во время которой укробойцы со всех ног бежали навстречу смерти. Когда разрывы закончились, Земляков скал Михаилу:

‒ Ну что, брат, пошли!

‒ Святое дело! ‒ отозвался тот.

Сергей подумал, что он пошутил так. Но нет: вид суровый, глаза смотрят прищуркой.

Раздалась повторная команда: «К бою!», и