Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков

– А вы здесь ночуете? – парировал Игорь по-русски. Сейчас он обрадовался, увидев ее.

– Я ночую дома. Пока. А ждут мосье за столиком в углу. И охрана – за соседним. Идите уже, – по-немецки ответила женщина с азиатской бесконечностью во взгляде.

Игорь кивнул и пошел. Он уже видел, что на него из угла смотрят в несколько глаз.

– Я вам принесу грушевой с маслинами. От заведения.

Балашов улыбнулся. «Как в Москве», – подумалось ему.

Когда ему, усевшемуся за стол олигарха, поднесли стопочку на блюдечке, да с чашечкой маслин, в тело вернулась память души. Память души – та альпинистская веревка, на которой горние силы могут вытащить из ущелья путешественника, которого слепящий свет и высоты лишили зрения и сил. Только уцепись за нее. Или хотя бы не отцепляй скобы.

А когда Кальтенберг и Кайа ушли, Игорь задержался. Он что-то записал на салфетке, сложил, упрятал в карман. Выпил на ход ноги, как посоветовал олигарх.

– Еще придете, мосье? – глаз Венеры блеснул любопытством.

– Хотел бы.

– Приходите.

Он ушел, не произнеся того, что мог бы и чего хватило бы, чтобы продолжить эту связь. Не поздравил и с 8 Марта. Сдержал себя. Она проводила его взглядом, в котором в равных мерах присутствовали понимание и упрек.

Банально… То, что они с женщиной хотят одного и того же – банальности. И то, что он старается удержаться от бегства в «простое человеческое счастье» – тоже банально. Никто его дома не ждет с объятиями, никому он не обязан верностью, и он – мужчина, в конце концов. Он – русский… А то, что не банально, – то очень страшно. Новая мясорубка нового века страшит своей практичностью, своей просчитанностью, прагматикой, рядом с которой «простое человеческое счастье», минутное или на всю жизнь, – это воздушный шар, наполненный гелием. Чуть выпустил из пальцев – и нет его. Кто-то из мудрых сказал, что жизнь проясняется вблизи длинных полых тел…

Кальтенберг за завтраком прояснил Игорю диспозицию. Сделал он это в своей манере общения с подчиненными, четко, как приказ написал. Свое отсутствие накануне прокомментировал сжато. Были дела. Генпрокурор Украины открыл дело о военных преступлениях России. Послезавтра дело заведут и в Международном уголовном суде, там у олигарха свои человечки. Надо было поработать, тема перспективная. У украинской армии первые серьезные успехи, русские войска увязли, и скоро начнется их избиение. Наказание подростка розгами. Тут не Достоевский, а наоборот, сначала наказание, а потом – преступление. Что это означает по факту? А по факту это – технология. Преступление – это то, что назовут преступлением и когда преступник будет приведен в состояние признать преступление. Осталось создать событие. Логика ясна? Прослеживается? Хорошо. Технологии имеются у киевлян, и есть у меня. Тут – кто первый, кто лучше договорится с (единственный раз Кальтенберг запнулся, изобразив, будто оценивает, можно ли довериться Балашову)… с Западом. Основополагающий вопрос – это до какого основания будет вырублена и закатана под асфальт русско-советская имперская история. Поясню: киевлянам дай волю, и не останется ни России, ни нас. А мы сохраним Россию для нас. Сохраним ядро, пусть, конечно, с уступками. Ядро – плохое слово, испорченное. Корень, вот так. Так что политический вопрос сегодняшнего дня такой: кому поручат отвечать за депутинизацию. А, значит, какую героику оставит. Это я так считаю. На одних героях-либералах нам не выехать. Горбачева народ и в пятом поколении не простит. Вот здесь, в этой точке – надежда на вас. Мне нужен герой из КГБ, герой-афганец, герой русский. Который пошел за мной и спас корень России. Я снова просмотрел вашу книгу вчера, пока летел. Дайте рядом с таким, как я, вашего майора Куркова[75]. И какого-нибудь интеллигента, типа Лонгина, тоже изобразите неподалеку.

Возражение Балашова, что Лонгин не был в КГБ, а совсем наоборот, олигарх смел, как крошку со стола. Вчера не был, сегодня – оказалось, был. Это же литература! Как-нибудь так: «Все прояснилось, когда над Россией замаячил русский Нюрнбергский процесс». «Многие, даже из неглупых, до сих пор не поняли, как технологии изменили войну. Побежден тот, кого назовут побежденным. У кого подавят упрямство, волю называть себя победителем. Наказание до преступления. Технология. Но Ельцина надо нам сохранить, Игорь Валентинович. И русского в целом надо сохранить. Подумайте о денацификации, как ее провели американцы и англичане. Они не просто создали колонию, они уничтожили в Западной Германии архетип немца. Нам так не надо. Это я вам доверительно говорю. Поэтому нам необходим ваш Лонгин. А вам удавались такие задачи повышенной сложности. Действуйте».

Когда Кальтенберг закончил, Кайа с гордостью напомнила Игорю, что за плечами ее шефа – московская математическая школа.

После этого они вдвоем, олигарх и его помощница, умяли целую вазу фруктового салата из арбуза и каких-то плодов, Балашову не ведомых, и запили салат кофе с безлактозным молоком. Покончив и с этим, создатель будущей новой России и охранитель ее корня с широкого плеча заказал писателю двойную грушевой, предложил снова приехать в Берлин во второй половине марта на съезд серьезных людей, дал понять, что о материальной стороне творцу не придется беспокоиться, поднялся из-за стола и ушел. Кайа – за ним, но успела протянуть Игорю конверт. Хохолок на ее макушке взлетел, как гребешок у боевого петушка. Балашов взглянул на часы. Прошел ровно час. Ни минуту ни убавить, ни добавить…

После встречи в ресторане Кальтенберг и его люди вернулись в гостиницу, где расположились. Она была неподалеку. До следующей встречи оставалось время. Олигарх и его помощница устроились в его номере, в гостиной.

– Ты ему не слишком много рассказал? Он не прост и не надежен. И вообще он мне не нравится. Он – слабый. Снова мне он не нравится. Почему он с его бывшей ни слова о войне по телефону?

– Опасается. За нее и дочь. Дочь – это будущее. А будущее – это я. К тому же сама представь, какой серьезный писатель откажется от шанса при жизни быть назначенным новым Толстым, Достоевским, кем там еще, из раскрученных? Булгаковым. Тоже слава. У него удача, мы его сделаем властителем умов, он останется в истории, к тому же за бабки.

– Ты видишь в нем Толстого? Я – нет. Из него Чехов-то не вылепится.

– А ты читала Толстого? Или видела его?

– Кино смотрела.

– Ясно. Чехов мне ни к чему. И потом, ты учти смену эпох. Сейчас кого мы назовем Толстым, тот Толстым и будет. Я только что объяснял ему про технологию, а, оказывается, объяснять