Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков

Невидимого не сглазишь, он защищен от порчи.

Я есмь только заочно, не всматривайтесь зря.

Изменение мысли – мой источник и почва,

семья и родня моя – слова словаря.

– Отправляйся с братьями в Кветту, к моим друзьям. Ты там найдешь ответ. Не здесь, – посоветовал поэт, за которым ходила и другая слава – в его доме нередко появлялись политики из Анкары и из Кветты, из Дохи и из Эр-Рияда, а бывали и суровые бородачи, которые вовсе не желали бы попасть под взгляды полицейских видеокамер…

Перед тем как покинуть Измир, ночью Абдусалам сочинил стих о смерти как доказательстве любви. И с того часа стихов не писал. В Кветте он по протекции Салеха был представлен какому-то важному человеку из Исламабада. Тот приехал с инспекционной поездкой в три лагеря подготовки боевиков, обустроенные неподалеку от границы с Афганистаном под видом лагерей для беженцев. Инспектор не стал утруждать себя обходом бойцов, выстраивать их в шеренги, а поручил своим помощникам отобрать самых лучших, самых способных и их привести в его шатер. Абдусалам оказался первым среди способных. Чиновник сразу направился к нему, остановился в нескольких сантиметрах, так что молодому человеку поначалу подумалось, будто тот вздумал пройти сквозь него… Но нет, человек только ладонью прикоснулся к его груди и замер. «Слепой?» – предположил Абдусалам, хотя его изучали зрячие, умные, внимательные глаза.

– Ты пишешь стихи. Может так случиться, что из тебя здесь готовят хорошего воина, а в тебе будет потерян великий поэт? Наш поэт?

На это Абдусалам дал ответ без робости. Только хорошему воину в наши дни Аллах подарит слово, которое прославит его на века. Уста поэта – это уста Аллаха.

Человеку, задавшему вопрос, пришелся по душе такой ход. Его черные, с редкими прожилками седины, усы встопорщились, и он провел тыльной стороной ладони по подбородку, выбритому до гладкости, свойственной тем, кому во всяком деле дорога идеальная точность.

– Ты не испытываешь страха перед смертью? А перед пленом?

– Плен – это проверка себя. Верующий не может быть неверным и предать себя. А смерть – это доказательство, есть ли любовь… – привел Абдусалам то рассуждение, которое вывел из собственных радений.

Тогда усач-инспектор поинтересовался, владеет ли молодой человек искусством шахматной игры. Это было неожиданно. Но и тут Абдусалам оказался на высоте, ведь в Петербурге у соучеников такое умение было в чести, а он и тут стал между ними лучшим, вплоть до того, что с ним перестали садиться за доску знакомые, зато декан факультета попросил сыграть за институтскую команду на турнире. Абдусалам отказал декану. Он уже замыслил отъезд из города сырости и безнравственности.

– Пойдем сыграем с тобой одну партию, – пригласил Абдусалама пакистанец. И они уселись в просторной палатке друг напротив друга перед доской. На ней возвышались красивые тяжелые фигуры из слоновой кости. «Везли издалека», – отметил выходец из Маргелана. Инспектор угадал его взгляд.

– Я вожу их с собой. Когда-то я играл ими партию с великим воином и победил его. И обрел поддержку руки Аллаха. Сам стал фигурой в другой, огромной партии.

– Мне бы не хотелось рисковать победой над вами… Но и проиграть вам – стало бы тоже моей ошибкой… – состорожничал молодой человек.

Пакистанец развеселился:

– Ты пробуй выиграть. Пробуй. Не раздумывай над ходами, не сиди часами, как старик на горшке, – у меня есть время на игру, но нет вечности. Пробуй выиграть, я хочу проверить твою силу. И я сделаю первый ход…

Он передвинул белого коня, и они повели борьбу. Абдусалам, несмотря на молодость, вел партии зрело и холодно. Соперники не получали удовольствия от противостояния, в котором не было игры, а их порывы, их решительные комбинации вымораживались, чахли, будто Абдусалам распространял флюиды сухой прозрачной пыли. Но на усача эти флюиды не подействовали. Его белые фигуры сковали черных. Сухая пыль встретилась с гранитом и осела на его поверхности. И тогда Абдусалама охватила страсть ненависти. Он совершил несколько тяжелых ошибок и стремительно проиграл.

– Хочешь отыграться? – поинтересовался усач, заглянув в глаза опустившему голову пораженцу.

– Не хочу, – твердо и зло ответил Абдусалам.

– Вот и молодец. Сегодня у тебя не выйдет отыграться. Зато платой за твою честность станет правда о твоем отце… И пакистанец поведал Абдусаламу историю его отца, приближенного самого Намангани.

– В тебе течет кровь благородного и умного воина. Но слава его имени сейчас известна немногим. Я беру тебя под свою опеку и буду наблюдать за твоими подвигами, и ты превзойдешь отца, ты поделишься с ним новой славой.

– А братья?

– Ты не удивился? Ты знал об отце? Откуда?

– Я не знал, но я выдумал себе именно такого отца. Невидимого не сглазишь. Он защищен от порчи. Он был вашим человеком? Агентом, если до сих пор слава его хранилась в тайне?

– Ты проницателен и наделен не фантазией, а интуицией. Это ценно. Я доволен.

– И все-таки, что с братьями?

– У твоих братьев собственные судьбы. Веди их, пока можешь. Веди их так, как поведешь других.

Этим встреча завершилась, усач подал едва заметный знак кончиками пальцев, и его люди собрали шахматы, увели Абдусалама. Уже в лагере один туркмен постарше подошел к молодому человеку с вопросом, откуда тот знает инспектора, не родственники ли они. А когда туркмен услышал, что Абдусалам так и не знает, кто такой пакистанец, то немало изумился и просветил его. Инспектор – это очень важный человек в пакистанской разведке. «Когда-то он служил в Ашхабаде, в посольстве, а сейчас поднялся выше небес».

– А откуда ты это знаешь? – уточнил Абдусалам, и туркмен рассказал, что он сам – сын бывшего туркменского чиновника, который двадцать лет назад был большим начальником в МИДе, и такие, как этот Джамшин, ходили к нему на поклон, чтобы получить благоволение министра Мередова. Потом отец попал в опалу и умер в тюрьме Оводан-Депе, но сына он успел отправить на учебу в Стамбул… Ну а из Стамбула путь до Кветты недалек…

Этот рассказ произвел на Абдусалама большее впечатление, чем история про отца. Он поверил в свою звезду, в исключительную свою судьбу. И верно. После партии с самим генералом Джамшином его поставили командиром группы, которую готовили к выполнению дерзких специальных заданий. На первое из таких заданий Абдусалам и повел своих братьев и еще семерых молодых узбеков. Задание настоящее, не учебное, без инструкторов-арабов, без чеченцев, без