Мемуары младенца - Олег Батлук

Пионерские лагеря в СССР функционально напоминали древнегреческие мистерии: там последний крестьянин мог повстречаться с первым из богов.

В пионерлагере на практике воплощалась формула из «Интернационала»: «Кто был никем, то станем всем». Кем бы ты ни был на свободе, в лагере ничто не мешало тебе стать калифом на час.

За это я, тихий ботаник, затерянный между страниц Паустовского, пионерские лагеря обожал. И старался выжать максимум из своего недолговечного инкогнито.

Особенно мне запомнилась одна летняя смена в пионерлагере «Пионерские зори».

В те годы еще можно было стать душой компании благодаря книгам. На дворе стояли восьмидесятые, в стране еще работают библиотеки. Я, начитанный мальчик, перед сном в палате пересказывал своим новым друзьям безотказное: Дюма, Конан Дойл, Жюль Верн.

Я пересказывал артистично, самозабвенно, возможно даже, страшно сказать, увлекательнее оригинала, собирал толпы. В ночи изо всех щелей приползали ребята из других отрядов. На моей тумбочке всегда лежали свежие фрукты, вафли, шоколад, жвачки.

Но когда я пребывал в зените славы, к нам в палату подселили новенького, нашего ровесника. Он почему-то приехал в лагерь не с начала смены. Новенький первым делом раздал всем невиданную американскую жвачку. Я сразу его невзлюбил. Дешевые методы завоевания аудитории, мистер, сказал я про себя. А наутро он вообще охамел – надел джинсы и начал в них ходить! Чем создал вокруг себя нездоровый ажиотаж. И даже турбулентность. Но я лишь усмехался. Подожди, выскочка, бормотал я в темном углу, кусая ногти. Наступит ночь, и ты увидишь, кто здесь король танцпола. Ночь наступила, и я в очередной раз блистал со своими авторскими пересказами классики. Дюма, Конан Дойл, Жюль Верн. Класс, здорово, воскликнул новенький, когда я закончил. Хотите, я вам тоже кое-что расскажу, пока Олег отдохнет, добавил он.

«Пока Олег отдохнет».

Олег после этого отдыхал всю оставшуюся смену. Потому что новенький в тот вечер стал пересказывать всем порнофильм. По его словам, однажды он нашел в шкафу у родителей запрещенную кассету. И посмотрел ее на видике. Дважды, как утверждал новенький. Хотя врал, наверное. После двух раз его детская психика разрушилась бы окончательно. Скорее всего, один раз посмотрел, но и этого хватило, чтобы мальчишка все запомнил досконально.

С того рокового для меня дня новичок каждый вечер пересказывал собравшимся этот порнофильм. Один и тот же. Посекундно. К нашему корпусу стекался народ из соседних деревень. Гомеру не снилась такая популярность. Как только юный порнограф заканчивал свой рассказ, его дружно просили начать заново. Через неделю у слушателей уже появились любимые места. То тут, то там во время его выступления раздавался громкий шепот: «Смотри, смотри, вот сейчас он ее как чпок! слушай! слушай!»

Несколько раз я пытался повернуть историю вспять. Когда рассказчик замолкал, чтобы глотнуть «Буратино» со своей тумбочки, на которую, к слову, к тому моменту благополучно перекочевали все мои фрукты, вафли, шоколад и жвачки, я робко интересовался: «Может, „Собаку Баскервилей“?» В ответ на меня со всех сторон шикали: «Какую, на хер, собаку, не мешай слушать». Я и сам начал деградировать. Почти каждую ночь мне снился Шерлок Холмс, который вел себя с Миледи далеко не как сыщик, да и вообще не как джентльмен. А уж что у капитана Немо на подводной лодке в моих тогдашних снах творилось, даже вспоминать не хочется. Мы с новеньким повторили классический сюжет из «Человека с бульвара Капуцинов». Он стал моим альтер-эго, этот Мистер Сэконд, паразитировал на низменных инстинктах моих товарищей.

В довершение новичок увел у меня девушку. Ну, какая девушка может быть в одиннадцать лет. Я поцеловал ее один раз в лоб, а она меня два раза в ухо. Любовь на всю жизнь до следующей смены. Неуклюжая такая роковая страсть. Алина ее звали. Как выглядела – не помню, но имя в памяти навсегда застряло, необычное, красивое. (Кстати, Алина, если ты меня сейчас читаешь, будь ты проклята. Всю жизнь ты мне тогда испортила, все мои комплексы из-за тебя.) Так вот, эта Алина всегда танцевала только со мной. Я ей шептал безумное из Дюма, из Конан Дойла. А однажды припозднился я на танцы, глядь, а моя Алина уже с этим выскочкой, с этим малолетним Тинто Брассом вальсирует. Мне хватило одного взгляда на нее, чтобы все понять. Стоит моя Алина красная головы до пят, волосы дыбом, уши в три раза больше стали, а новичок ей тихонько что-то рассказывает, рассказывает… Понятно, что рассказывает, пол-лагеря уже наизусть эти его рассказы знает.

В тот вечер я поймал Алину и спросил, почему она меня бросила. Точнее, дословно я не так спросил. Я спросил, зачем ты воткнула мне в спину нож, зачем задушила нашу любовь. Что-то в этом ключе. Я тогда еще затейник был, жил широко. А она мне и отвечает, задумчиво так, проникновенно:

«Понимаешь, Олег, он такой интересный человек, столько в жизни уже повидал…»