Мой дядюшка Освальд - Роальд Даль

На следующее утро я незамедлительно дал делу ход. Нужно помнить, что я заработал стипендию в области естественных наук, а значит, имел приличную подготовку по физике, химии и некоторым другим дисциплинам, однако химия всегда была у меня сильнейшим местом.

Потому я прекрасно себе представлял процесс приготовления простейшей пилюли. В 1912 году, о котором идет повествование, фармацевты обычно готовили многие из пилюль у себя в задней комнате на так называемых пилюльных машинках. Так что я с утра пошел по парижским магазинам и быстро нашел в каком-то переулке Левого Берега поставщика подержанной фармацевтической техники. У него я купил прекрасную пилюльную машинку, готовившую пилюли по двадцать четыре штуки за раз. Тут же я купил высокочувствительные аналитические весы.

Потом я нашел фармацевтический магазин, продавший мне большое количество карбоната кальция и немного трагаканта. Купил я также бутылочку кошенили. Я отнес все это в свою комнату, расчистил туалетный столик и аккуратно разложил покупки. Готовить пилюли очень несложно, если знаешь, как это делается. Основную массу составляет карбонат кальция, вещество нейтральное и безвредное. Затем добавляешь точно отмеренное количество активного ингредиента, в моем случае — измельченного жука. В качестве связующего вещества я добавил немного трагаканта, который должен был слепить все вместе и превратить эту смесь в симпатичные пилюли. Я отвесил названные вещества в количестве, достаточном для изготовления двадцати четырех солидных пилюль, и добавил несколько капель кошенили — безвкусного ярко-красного красителя. Я тщательно все это смешал в чашке Петри и заправил вязкую массу в пилюльную машинку. В мгновение ока передо мною лежали двадцать четыре большие красные пилюли идеальной формы и твердости. И каждая из них, если я не ошибся при взвешивании, содержала точно то же количество толченого жука, что и булавочная головка. Иными словами, каждая из них была мощным, взрывным афродизиаком.

Но я еще не был готов сделать свой следующий ход.

Я снова вышел на парижские улицы и нашел мастерскую, изготавливавшую коммерческую упаковку. Там я купил тысячу маленьких круглых коробочек по дюйму в диаметре, а также вату. Далее я пошел в типографию и заказал тысячу маленьких круглых этикеток. На каждой этикетке должна была быть напечатана по-английски следующая надпись:

Этикетки должны были быть изготовлены точно по размеру моей картонной коробочки.

Через два дня я забрал готовые этикетки. Я купил бутылочку клея, вернулся в свою комнату и наклеил этикетки на крышки двадцати четырех коробочек. В каждой из коробочек я сделал подстилку из белой ваты. На подстилку я положил красную пилюлю и закрыл крышку. Теперь все было готово.

Как вы, конечно, давно уже поняли, я хотел заняться коммерцией. Я собирался продавать свои пилюли для повышения потенции клиентуре, которая вскоре потребует еще и еще. Я буду продавать их поштучно, причем за невероятную цену. А клиентура? Где они такие возьмутся? Каким образом семнадцатилетний мальчишка собирался найти в незнакомом ему городе покупателей на свои чудо-пилюли? Ну на этот счет у меня не было никаких опасений. Нужно было только найти одного-единственного подходящего человека, дать ему попробовать одну-единственную пилюлю, и он в экстазе прибежит за второй. Кроме того, он заговорщицким шепотом сообщит эту новость друзьям, и она разнесется как лесной пожар.

И я уже знал, кто будет моей первой жертвой.

Я еще не говорил вам, что мой отец, Вильям Корнелиус, служил по дипломатической линии. Он не имел состояния, но был умелым дипломатом и как-то умудрялся прилично жить на свое жалованье. Его последним назначением было место посла в Дании, а в настоящее время он выполнял какую-то работу в Лондоне в министерстве иностранных дел, дожидаясь нового, более высокого назначения. Британским послом во Франции был некий сэр Чарльз Мейкпис, старый друг моего отца, и, когда я уезжал в Париж, отец написал сэру Чарльзу письмо с просьбой слегка за мною присматривать.

Я понимал, как мне нужно теперь поступить, и безотлагательно взялся за дело. Надев свой лучший костюм, я отправился в британское посольство. Конечно же, я не пошел с главного входа, а постучал в дверь личной резиденции посла, располагавшейся в том же самом импозантном здании, но с задней стороны. Времени было четыре часа ровно. Лакей в белых бриджах до колен и красной куртке с золотыми пуговицами взглянул на меня крайне неприветливо. У меня не было визитной карточки, но я сумел довести до его ума, что мои родители являются близкими друзьями сэра Чарльза, и не будет ли он добр проинформировать миледи, что Освальд Корнелиус, эсквайр, пришел изъявить ей свое уважение.

Лакей отвел меня в своего рода холл, я сел и начал ждать. Минут через пять туда же ворвалась вся в пене шелка и шифона леди Мейкпис.

— Прекрасно, прекрасно! — воскликнула она, беря меня за обе руки. — Так, значит, вот какой у Уильяма сын! У этого пройдохи всегда был хороший вкус! Мы получили его письмо и давно уже ждем тебя.

Дама она была видная. Немолодая, конечно же, но и не какая-нибудь окаменелость. Я бы дал ей лет сорок. У нее было одно из этих ослепительных лиц, которые кажутся вырезанными из мрамора, а ее торс резко сужался к талии, которую я мог бы охватить пальцами. Она окинула меня быстрым оценивающим взглядом и, похоже, осталась довольна увиденным, потому что следующим, что я услышал, было:

— Ну, заходи, заходи, Уильямов сынок. Мы попьем с тобой чаю и потолкуем.

Она провела меня через целую анфиладу огромных, великолепно украшенных комнат, и в конце концов мы оказались в небольшом, довольно уютном помещении, где стояли диванчики и несколько кресел. На одной стене висела пастель Буше, а на другой — акварель Фрагонара.

— Это, — сказала леди Мейкпис, — мой личный маленький кабинет. Отсюда я организую всю общественную жизнь посольства.

Она улыбнулась, сморгнула и села на диванчик. Очередной разодетый лакей принес нам чай с гренками. Крошечные треугольные гренки были намазаны анчоусной пастой. Леди Мейкпис села рядом со мной и разлила чай.

— Ну вот теперь, — сказала она, — расскажи мне о себе.

Далее последовал целый ворох вопросов о моей семье и обо мне. Все это было весьма банально, но я понимал, что ради моего великого плана я не должен отклоняться от процедуры. Мы проболтали минут сорок, причем обильно окольцованная рука миледи раз за разом задерживалась на моем бедре, и я ощущал легкое нажатие пальцев. Хо-хо, подумал я, к чему же клонит эта старая пташка? А затем она вдруг соскочила с диванчика и стала нервно расхаживать туда-сюда. Я сидел и смотрел. Туда и сюда она ходила, сцепив перед собою руки и подергивая головой; ее грудь то вздымалась, то опадала. Она была как туго закрученная пружина, и я не знал, что мне делать.

— Я, пожалуй, пойду, — сказал я, вставая.

— Нет, нет! Не уходи!

Я снова сел.