Дурак - Кристофер Мур

— Нет! — взвыл Лир.

— И я, — промолвил Харчок с широченной сочной лыбой. — Извиняюсь, конечно, — торопливо добавил он.

— Но не сегодня же? — уточнил один стражник. — Правда?

— Нет, не сегодня, фофан ушастый. Сегодня я их убил.

Французы подошли маршем по суше с юго-востока и нагнали в Темзу флот с востока. Саррейские лорды к югу никакого сопротивления им не оказали, а поскольку Дувр располагался в графстве Кент, части изгнанного графа не только не сопротивлялись, но и объединились с французами и пошли на Лондон. По всей Англии они прошли и проплыли без единого выстрела и не потеряв ни человека. Стража с Белой башни наблюдала костры французов — огромным оранжевым полумесяцем они освещали ночное небо с юга и востока.

Когда в замке капитан призвал всех к оружию, кто-либо из старых рыцарей или оруженосцев Лира, оставшихся верными Курану, приставил клинок к горлу кого-либо из людей Эдмунда или Реганы и потребовал сдаться или умереть. Личную гвардию узурпаторов опоили стряпухи с кухни — чем-то загадочным, но не смертельным. На смерть похоже, но не она.

Капитан Куран отправил ультиматум герцогу Олбанийскому от французской королевы: ежели он не станет выступать против нее, а выступит, наоборот, с ней — сможет вернуться в Олбани, и его силы, земли и титулы никто не тронет. Войска Гонерильи из Корнуолла и Эдмунда из Глостера, стоявшие лагерем к западу от Белой башни, осознали, что с юга и востока их подпирают французы, а с севера — олбанийцы. На стены замка отрядили лучников и арбалетчиков — они держали под прицелами всю корнуоллскую армию, и гонец едва пробился сквозь солдат в панике к их командиру с условием: силы Корнуолла складывают оружие на месте, или же смерть прольется на них таким ливнем, какого они и вообразить себе не могут.

Никому не хотелось умирать ни за Эдмунда, ублюдка Глостерского, ни за покойного герцога Корнуоллского. Оружие сложили все — и маршем организованно отошли на три лиги к западу, как велено.

За два часа все и решилось. Из почти тридцати тысяч человек, занявших поле у Белой башни, погибла едва ли дюжина, да и те — Эдмундова гвардия, не пожелавшая сдаваться.

Четверка наших стражников разлеглась по всему каземату в неудобных позах. Выглядели все вполне мертвыми.

— Неебическая какая-то отрава, — сказал я. — Харчок, попробуй-ка дотянуться до ключника.

Самородок просунул лапищу сквозь решетку, но охранник валялся слишком далеко.

— Надеюсь, Куран знает, что мы здесь.

Лир заозирался — из глаз его опять брызгало безумие:

— Что это? Капитан Куран здесь? И мои рыцари?

— Конечно, Куран здесь, где ж ему быть? Судя по трубам, взял замок, как и замысливалось.

— Так все твое глумилище — для отвода глаз? — спросил король. — Иль ты за что взбесился так?[326]

— Все за то же, старый хрыч, но я устал базлать, дожидаясь, пока чертова отрава подействует. А ты — по-прежнему какашка в молоке сердечных чувств[327], как я и говорил.

— Нет, — отвечал старик, будто мой гнев для него действительно что-то значил. Он вновь закашлялся — с такой натугой, что в награду за усилья поймал целую горсть крови. Харчок посадил его удобнее и вытер лицо. — Я король. Не тебе меня судить, дурак.

— Я не просто дурак, стрый. Я твой племянник, сын твоего брата. Ты же заставил Кента его прикончить, правда? Единственный приличный мужик в твоей свите, а ты превратил его в наемного убийцу.

— Нет, не Кент. Другой, даже не рыцарь. Щипач, он предстал перед судом. Это его Кент прикончил. Я отправил Кента за убийцей.

— А ему это по сию пору не дает покоя, Лир. Ты и отца своего щипачу приказал убить?

— Мой отец был прокаженный некромант. Я не мог позволить, чтоб такой урод правил Британией.

— Вместо тебя то есть?

— Да, вместо меня. Да. Но убийцу я не подсылал. Он сидел в келье, в Батском храме. Подальше от чужих глаз, где никто его не видел. А я не мог взять трон, покуда он жив. Но я его не убивал. Жрецы его просто замуровали. Отца моего убило время.

— Ты замуровал его? Живьем? — Меня трясло. Совсем было решил, что сумею простить старика, раз он так страдает, но кровь теперь билась у меня в ушах неумолчным прибоем.

В подземелье эхом раздались шаги. Я поднял голову — в свете факелов в темнице возник Эдмунд.

Пнул одного бесчувственного стража, оглядел всех так, словно только что обнаружил, что ему в «Уитабикс» мартышка надрочила[328].

— Вот незадача-то, а? — молвил он. — Полагаю, тогда мне придется тебя самому грохнуть.

Он нагнулся и стащил со спины одного стража арбалет, вставил ногу в стремя и взвел тетиву.

АНТРАКТ

(За кулисами с актерами)

— Карман, мерзавец, ты загнал меня в комедию.

— Ну, кое для кого она — она.

— Увидев призрака, я решил, что трагедия нам обеспечена.

— Знамо дело, куда ж без окаянного призрака в трагедии.

— Но тут ошибочное опознание, вульгарность, мелкотемье, нехватка мыслей — не может быть, что это не комедия. Я для комедии не одет, я весь в черном.

— Да и я, однако вот они мы оба.

— Значит, это комедия.

— Черная комедия…

— Так и знал.

— По крайней мере, для меня.

— А вообще трагедия?

— Окаянный призрак же предвещал, нет?

— А неуместные трах и дрочба?

— Блистательный обманный маневр.

— Ты меня за дурака держишь.

— Извини, но нет. В следующей сцене тебя ждет сюрприз копейщика.

— Значит, меня убьют?

— К вящему довольству публики.

— Еть с маком!

— Но есть и хорошие вести.

— Ну?

— Для меня это по-прежнему будет комедия.

— Господи, ну ты и докука.

— Должна быть пьеса крайней, не актеры, старина. Давай-ка подержу тебе занавес. У тебя были какие-то планы на тот серебряный кинжал? На после того, как тебя не станет, то есть?

— Окаянная комедь…

— Трагедии всегда оканчиваются трагедией, Эдмунд, а жизнь меж тем продолжается, нет? Зима усобиц наших неизбежно обратится в блистательную весну новых приключений[329]. Опять же — не для тебя.