Жесткая посадка - Михаил Кречмар

Таратайка начальника орхоянской милиции (а милиция в Орхояне состояла отнюдь не из одного начальника – Орхоян был райцентром, и в нём на шестьсот душ населения было десять сотрудников милиции с тем самым майором во главе) дотрясла меня до небольшого, сложенного из бруса домика-пятистенки. Вокруг домика не было привычного русского штакетника, а пресловутые «шесть соток» обозначались шеренгой высоких камней, выложенных дольменами. Точно так же – шеренгами камней – была обозначена дорожка к крыльцу. Ещё дом выделялся тёмно-коричневыми деревянными стенами на фоне поголовно оштукатуренных и выбеленных хат.

Майор заботливо вынес из коляски ящик водки и поставил его на крыльцо.

– Надо будет – звоните! Телефон 02, фамилия моя Михеев, а зовут Гоминданом, – отрекомендовавшись столь неожиданным образом, орангутангообразный мент-майор откозырял и уехал на своём драндулете. Я шагнул в сени.

– Вы проходите, – хозяин дома шагнул из комнаты, проявившись силуэтом в освещённом дверном проёме. Был он немного ниже меня, худощав, но широкоплеч. Волосы на голове были стрижены ёжиком, но не тем идиотским ёжиком с плоской верхушкой («голова под кружку пива»), как это было принято у полубандитского бомонда больших городов России, а старинным ёжиком-«бокс». Физиономия у него кривилась в прилипшей навеки иронической усмешке университетского всезнайки, не вязавшейся с обликом полярного супермена.

– Думал я, что вы завтра прилетите. Николаевцы, видимо, рейс перенесли, – проговорил он с едва заметной иронией. – Где тут ваша водка, давайте её в кладовую.

Я уже понял, что водка в Орхояне, наряду с тривиальным предназначением быть жидкостью для опьянения, имеет ещё некий высший сакральный смысл. И подумалось мне, что вот он наконец-то, тот человек, который мне скажет, зачем эта водка и подробно объяснит её роль в древней орхоянской культуре. И я безропотно понёс её в кладовую.

– Куда всю-то понёс, – хмыкнул хозяин весело из-за моего плеча. – Бутылку-то оставь. Мы её щас пить будем.

– Ну слава Богу, – вздохнул я. – Я уже решил, что здесь на неё молятся.

– Молиться не молятся, – хмыкнул хозяин, – но сухой закон имеется. И, должен сказать, это не самый плохой закон, который здесь есть. Ну, будем знакомы – Алекс Зимгаевский. Для всех – Зим.

Алекс Зимгаевский, он же – Зим, стоял передо мной в широких семейных трусах, сшитых из мягкой байки. Человек он был как человек, даже с небольшим жирком на пояснице. Странная вещь, но самыми незапоминающимися деталями лица были его глаза. Глаза эти были тёмно-карие, почти чёрные, без белков. Они не светились маслянистой жизнерадостностью глаз кавказского человека, в них не было потаённой хитринки глаз азиата или цыгана, и уж тем более в них не было вековечной грусти еврейского народа. Эти глаза отгораживали своего владельца от окружающего его мира надёжнее любого железного занавеса. Их взгляд не означал ничего – настолько ничего, насколько может означать взгляд живого существа. Так смотрит на вас змея или гигантская ящерица, и вам непонятно – то ли она рассматривает, какого цвета на вас сегодня рубашка, то ли вглядывается в горизонт над вашей головой или оценивает ваш рост и вес, примериваясь проглотить вас целиком.

– Ну, давайте сюда вашу водку, – нетерпеливо сказал он. – Мне Ухонин сказал, что вы расскажете мне совершенно невероятную историю.

– Ну, историю-то я вам расскажу, – почему-то мне показалось, что никакими историями этого человека не удивишь. – А её невероятность вы оцените сами.

– Думаете, меня никакими историями не удивишь? – Зим иронически поиграл желваками на скулах – это движение у него обозначало улыбку. – Да, мне пришлось послушать историй. И даже поучаствовать в некоторых. Но тем не менее попробуйте…