В Буэнос-Айресе - Александр Афанасьев

Опыт, кстати, оказался неудачным — подвела банальная жадность. Трансфертный рынок оказался слишком соблазнительным — он заработал на нем миллионов тридцать, но заслужил лютую ненависть фанатов. Помимо прочего выяснилось, что его и таких, как он, — жители Загреба воспринимают, как «не совсем хорватов». Он родился, кстати, в Томиславе — городе, где вся промышленность разорилась, остались только бары и сидящие в них бандиты. Загребские остряки называли эти места «наш Донецк»…

Украинская ветка была куда более соблазнительная. Что такое Хорватия? Четыре миллиона населения, ездящего на заработки. Туризм — главная отрасль. Успокаивает то, что у соседей еще хуже, но до Германии — как до Китая раком.

И Украина — сорок миллионов.

Украина была соблазнительна тем, что во многом повторяла путь Хорватии. Только, если Хорватия воевала с сербским великодержавным шовинизмом, то Украина воевала с русским великодержавным шовинизмом.

Хорватия могла научить Украину многому. Как приобрести и удерживать поддержку Запада. Как силой решить национальный вопрос и избежать наказания за это. Как сделать добровольцев важной и постоянной частью политической и национальной машины; в Хорватии добровольцы имеют скидки по налогам и могут беспошлинно ввозить товары.

Ну и… сотрудничая с Украиной, Хорватия спасала себя. Потому что в Сербию снова шли по Дунаю караваны с русским оружием — как летом четырнадцатого. И снова — на границах все чаще замечали офицеров в незнакомой военной форме[12]…

Хорватские националисты отправлялись сражаться на Донбасс, там их была целая рота. А хорватские бизнесмены брали под опеку украинских.

Вот только их американские хозяева не понимали, что в Восточной Европе, все — себе на уме. И по-настоящему преданным — там не будет никто и никогда.

Потому что это Восточная Европа…

Субботич был с американцами только до тех пор, пока его устраивало то, что делали американцы. И украинцы были с американцами — только пока их устраивало то, что делали американцы. Время деколонизации еще будет. Как только придет час — они первыми бросятся рвать последнюю сверхдержаву.

Но в том то и дело, что время пока не пришло…

…

В свою очередь Антонович думал, правильно ли он поступил, что сказал.

Понятно, что в этих словах был и его интерес — он боялся остаться не у дел. Украинцы шокировали всю Европу сочетанием жестокости и низких цен, которые они брали за службу. Заказное убийство они порой брали за пятьсот евро. Это только в кино с киллерами расплачиваются чемоданом денег, действительность намного прозаичнее. А эти… у них на самом деле тормозов нет.

Но он и в самом деле, считал, что с украинцами работать нельзя не только из-за денег. Он все же был католиком, и лицемерие сильно не уважал. А от украинцев просто несло — лицемерием…

— Поехали — зло сказал он, садясь в Мерседес

— Куда, шеф?

— Давай на Санта-Фе

Водитель тронул машину. Он понял, что шеф не в духе, и на штраф нарваться не хотел

За спиной — сидели двое, оба из хорватского спецназа. Его люди, лично его. Он повернулся к ним

— Кто что слышал нового про украинцев?

Боевики переглянулись. Потом один сказал:

— Кажется, они баб новых завезли.

— Идиоты! А поумнее что?! Держите ушки на макушке. И слушайте, что говорят. Не только про баб!

— Да, шеф…

— И будьте готовы…

…

Санта-Фе — место глухое, там почему то поляков много. К ним притулились украинцы — открыли там «Центр Тараса Шевченко». Там местный шашлык готовили — местные шашлык не знают, но знают бразильскую «асада» — мясо на палочках. Там же тусовались в основном молодые мигранты «четвертой волны» — те что с девяносто первого приезжали и по сей день.

Место это скверное, разбитая дорога, обшарпанные здания. На стене мурал — Тарас Шевченко в строительной каске и с коктейлем Молотова. Из припаркованных машин звучит национальная музыка…

…

Ходив я на пасіку вчора

На пасіці не було нікого

Лише тільки мертвії бджоли

Ой, ви, бджоли, вулики мої!

А хто ж це зробив таке лихо?

Москаль зі своєю москалихой

Піду й натовкчу я їм пики!

Ой, за бджоли, вулики мої!

І як то без меду прожити?

Ні чаю, ні кави попити

Й дітей нема чим пригостити

Ой, ви, бджоли, вулики мої!

Нікому не буде пощади!

Москаль буде землю ковтати!

Й водою з калюжі запивати!

Ой, за бджоли, вулики мої!

…

Местные песню не понимали, но местных тут и не было. Район считался по-настоящему плохим — примерно, как Бронкс, в стародавние времена…

Появление дорогого джипа вызвало у аборигенов нездоровое оживление, но после того, как из него выгрузились явные бандиты, один из них — с открыто носимым автоматом, оживление пошло на спад. Местные поняли, что поживиться тут нечем…

Антонович выбрался из машины, неторопливо сбросил пиджак, оставшись в одной водолазке. Так он сделал нарочно — несмотря на возраст, поддерживал форму, качался. В Лугано — многие качались и занимались рукопашкой. Ему хоть уже пятьдесят — но в любом кабаке от молодых телок отбоя не будет. Не то, что нынешние «веганы» в очочках…

— Один у машины, — скомандовал он, и неторопливо пошел к украинскому заведению.

На входе в него стоял бодигард, выглядевший, как идиот. Зачем-то он нацепил строительную каску. Ну, точно идиот.

— Вы к кому?

Антонович сдвинул очки наверх.

— Отскочи, пока не упал

Бодигард решил судьбу не испытывать. Отошел.

Антонович пошел наверх…

…

Наверху — Содом и Гоморра, на бильярде играют, какие-то бабы. При появлении Антоновича — все разговоры как то стихли, воцарилось нездоровое напряженное молчание.

Антонович молча прошел к двери кабинета, открыл ее без спроса.

— Физкульт-привет…

Тут какие-то личности терлись, но как только вошел явно не простой громила, они сразу свернулись, просочились в дверь и скрылись.

Антонович осмотрел хорошо знакомый кабинет, как будто видел впервые. В углу рушничок, на нем книжка — Кобзарь. Черно-красный флаг.

— Здорово, брат, — сказал хозяин кабинета, — чего заехал по делу или так… поздороваться?

— Я без дела не езжу, — Антонович без спроса сел на стул. — Газеты читаешь?

— Не. Я так-то телек смотрю.

— Плохо. Плохо, что не читаешь.

— А что произошло?

— На кладбище, недалеко от могилы Гарделя — американца насмерть затоптали. Не твоих, случаем, работа?

— Не…

— Уверен? А то пан