Врата джихада - Александр Чагай

— Однажды ложь мне помогла, — сказал Ксан.

—Только однажды? — я позволил себе сострить, намекая на особенности профессиональной деятельности моего приятеля. Он недовольно сдвинул брови.

В тот день мы встретились в центре Москвы, пообедали и прогуливались по набережной. Была поздняя осень, однако солнышко пробивалось сквозь слоистые облака. Разговор поначалу шел пустой: о житейских мелочах, погоде и безвкусной московской архитектуре, потом перескочил на темы «рубля-доллара» и прочих котировок, которые не трогали моего сердца. Помимо пенсии, я ни на что не рассчитывал, о финансовых накоплениях не помышлял. Ксан, конечно, понаторел в бизнесе: однако меня с какой стати мучить скучными материями?

Уж не помню, какие мысленные ассоциации изменили направление нашей беседы, и мы заговорили о той роли, которую в жизни играют правда и ложь. Возможно, я отпустил язвительное замечание о финансистах и политиках, не стесняющихся обманывать наивное и глупое население, вспомнил заявления российского правительства весной и летом 1998 года о том, что дефолта быть не может, потому что не может быть никогда. А Ксан сказал, что нечего валить только на власть имущих: все, мол, врут или привирают. В быту («Ах, как вы хорошо выглядите»), на производстве («Наши автомобили самые надежные и быстрые»), в отношениях между людьми («Ты на мне женишься?» — «Конечно»). Врут за здравие, за упокой, а также руководствуясь вполне низменными мотивами.

Меня приободрило философское течение разговора, я почувствовал себя в своей тарелке и не упустил шанса поддеть Ксана. «Куда мне с тобой тягаться, — заметил я с притворной скромностью, — ты ведь эксперт в этом вопросе».

Ксан сказал, что я по своему обыкновению все упрощаю. В последующие десять минут он прочел мне лекцию о том, что дипломатия и разведка практикуют «специфические методы передачи и получения информации», поскольку со страной, против которой работаешь, нечего церемониться. Все подчинено высшей цели, ради нее приходится не скупиться на полуправду и недомолвки. За годы существования цивилизации сотрудники загранпредставительств так прониклись этой формой общения, что перестали адекватно воспринимать честные и открытые высказывания. Таковые усиливают подозрение к партнерам, воспринимаются как ширма, скрывающая тайные планы.

Я покачал головой:

— Аморально. Обманывать своих знакомых, коллег..

— Речь не о морали, а об условностях профессии. Они общепризнанны и ни у кого не вызывают осуждения, разве что у таких простаков, как ты. — Тут я покраснел. — Дипломаты и разведчики кривят душей, им так проще понимать друг друга, в этом нет ничего личного.

— Значит, в личном плане.

—Мы вели себя, как все остальные. Ложь порицалась, считалась безнравственной. Ты это хотел услышать?

Я отреагировал с сарказмом:

— Переключаться было трудно?

Ксан не удостоил меня ответом.

— А «персонально», — я подчеркнул это слово, — ты никого не обманывал?

Глядя на темную маслянистую воду, в которой отражался гранит набережной, Ксан обхватил рукой подбородок. Пауза длилась долго, и под конец я забеспокоился: неужели мой приятель предпочтет отмолчаться, и мы снова примемся болтать о пустяках? Я уже готов был не выдержать: похлопать его по плечу, подмигнуть и этак небрежно бросить — ну, что там у тебя, выкладывай — как он оторвался от созерцания водной глади:

— Однажды я обманул своего знакомого. «Персонально», как ты выразился.

Его звали Аламзеб Нарази, и он был включен в спи­сок исламабадского дипкорпуса в качестве первого секретаря: в соответствующий раздел, на соответствующей странице. Тем не менее, его принадлежность к дипломатическому клану представлялась достаточно условной. Собственно, это относилось ко всем талибам, трудившимся в МИДе и за- гранучреждениях Исламского эмирата Афганистан.

После 1996 года профессиональных дипломатов в Афганистане не осталось: одни сбежали, других ликвидировали. А собственную плеяду «бойцов внешнеполитического фронта» мулла Омар и его окружение выращивать не торопились, что диктовалось идеологическими установками. Весь неисламский мир, в особенности, его западная часть, воспринимался как враждебное окружение, нуждавшееся в насильственной переделке. Примерно так же, в отношении капиталистических стран, думали большевики сразу после 1911 года: о мирном сосуществовании всерьез не помышляли, кричали, что буржуев надо бить, а не переговоры вести. В свете мировой пролетарской рево­люции дипломатия представлялась ненужной и вредной. Именно поэтому, став наркомом по иностранным делам, Троцкий откровенно халатно отнесся к своим обязанно­стям, заявляя, что занял этот пост лишь для того, чтобы «прикрыть лавочку».

Большевики были молодыми максималистами и романтиками, истово верившими в неосуществимые идеалы. Что в том странного? Все революции делались молодежью. Это относилось и к той, которую устроили в Афганистане ученики медресе. Мулле Омару в год падения режима было немногим за сорок, его соратникам — и того меньше.

Талибы установили дипломатические отношения с тремя странами: с Саудовской Аравией, Объединенными Арабскими Эмиратами и Пакистаном, но посольством располагали только в Исламабаде. В основном там трудились сотрудники спецслужб, координировавшие военную помощь, которую щедро оказывали пакистанцы, эмиссары, поддерживавшие связи с местными экстремистами. Аламзеб был единственным, кто мог с грехом пополам выполнять дипломатические функции: вести переговоры, общаться на приемах, не выглядя при этом заурядным бандитом. Помимо арабского, пушту и урду, он говорил по-английски, кое- как разбирался в международной политике и экономике.

И все же на полноценного дипломата не тянул. Протоколу был не обучен, на обедах и ужинах с трудом ориентировался во множестве столовых приборов. Своих симпатий и антипатий скрывать не умел, при встречах с представителями «вражеских» государств (скажем,

Ирана или Узбекистана) отбегал в сторону, а если не получалось — упорно молчал и с ненавистью буравил собеседника черными, похожими на маслины, глазами.

Нарази выглядел внушительно. Лет тридцати пяти, высокого роста, плотный, с крупными чертами лица. Черный тюрбан (неизменный талибский атрибут) нависал над густыми бровями. С этими деталями плохо сочетались очки в простой оправе, которые постоянно сползали на кончик носа и придавали Аламзебу интеллигентно-застенчивый вид. Бороду он аккуратно подстригал, причем короче, чем это допускалось религиозными требованиями.