Тот самый калибр - Сергей Самаров

Потом двое конвойных привели Анатолия Пашунина, который смотрел на нас с лютой ненавистью, свойственной даже не волкам, а обезьянам, впервые попавшим в клетку. Ненависть его была откровенно адресной, хотя знакомить нас с ним никто не пробовал, — только по мотоциклетным шлемам в руках, вероятно, он и узнал нас. Его предусмотрительно усадили не на наш ряд стульев, хотя свободное место рядом со мной имелось, а на тяжелую скамью у противоположной стены. Скамья, как и стулья, была прочно привинчена к бетонному полу. Конвойные не сели рядом, а встали лицом к задержанному и спиной к нам, словно прятали его от наших взоров.

Анатолий вертелся, пытался выглянуть из-за конвойного, что-то мне сказать, даже рот открыл, но получил ощутимый толчок в плечо и благополучно замолчал. Видимо, конвойные его и раньше слегка «потолкали». В итоге вел он себя почти смирно и с пониманием своего положения.

А то ведь я иногда могу оказаться человеком несдержанным. Даже умышленно могу таким оказаться. И в ответ на какие-нибудь нехорошие слова могу одним движением ноги достать челюсть говорящего у противоположной стены. Коридор здесь неширокий.

Это, возможно, воспитало бы в несостоявшемся убийце чувство самосохранения, не говоря уже о простой вежливости. И конвойные при этом никак не смогли бы мне помешать. Они просто сообразить бы ничего не успели, им уже пришлось бы поднимать задержанного с пола. Скорее всего, со сломанной челюстью.

Но я его положение тоже понимал. Если бы его отправили в СИЗО, то быстро бы выяснилось, что он родной брат следователя Следственного комитета, то есть, по сути дела, мента, и это Анатолию обернулось бы крутейшими неприятностями, несмотря на то что его брат дружит с уголовным миром. Уголовники тоже бывают разными, большинство из них все же имеют понятие о своей профессиональной уголовной чести. А эта честь не позволяет им с ментами дело иметь.

Значит, Котов поступил гуманно, оставив Анатолия Пашунина в камере городского управления. Насколько мне известно, в этих камерах временно содержат только тех, кого привозят в управление на допрос из СИЗО или для беседы с адвокатом, хотя для беседы с адвокатом и в самом штатном городском СИЗО имеются помещения. И лишь изредка задержанных могут держать в здешних камерах дольше, чем семьдесят два часа, отпущенные до суда, который может вынести решение о применении меры пресечения. То есть решит, арестовать задержанного, отпустить под домашний арест или подписку о невыезде или вообще освободить.

Эти выводы я сделал из случайно подслушанных и систематизированных в моей голове разговоров ментов между собой. Специально мне этого никто не объяснял.

Что ждет Анатолия в дальнейшем, как решит с ним поступить подполковник Котов, мне, достаточно далекому от всех этих суетных дел, предположить было сложно. Во всех предыдущих делах, которые мне приходилось расследовать, я доводил свою работу только до поиска обвиняемого и доказательства его вины. Как и что с ним дальше делал уголовный розыск, меня, по большому счету, не касалось. Я даже в этом подвале городского управления МВД ни разу до этого не был, хотя о его существовании был осведомлен.

Да и как не быть осведомленным, если существовали расхожие фразы «был на подвале», «отправили на подвал». Правда, в данном случае само слово «подвал» играло, скорее, эмоциональную роль, и «подвалом» называли даже зарешеченный «обезьянник» в комнате дежурного по управлению МВД. Тем не менее рабочие связи и разговоры вынуждали меня иногда и вопросы задавать, и на эти вопросы я получал обычно слегка высокомерный ответ. Высокомерный потому, что ко мне бывшие и настоящие менты часто относились, как к существу иной породы, каковым я в действительности и являлся. Моя порода отличалась не только боевой и общефизической подготовкой, но и психологической, и нравственной составляющей. И только одна капитан Радимова старалась держаться со мной, как с человеком своей касты…