Охота на медведя - Петр Катериничев

Олег стоял под душем. Сделал воду горячей, очень горячей, ледяной, снова горячей, ледяной, горячей... Вялость и безразличие не прошли вовсе, они просто превратились в спокойную, будто бы заслуженную усталость. Гринев вытерся, натянул джинсы и джемпер, вернулся в кабинет. Теперь нужно позавтракать.

Спокойно, неторопливо — намазать хлеб маслом и положенной ему теперь по чину икрой — из запасов старательного, но бесполетного Чернова... Сварить слабый кофе... И покойственно, как и положено миллионеру, курить, устроившись на диванчике и пуская дым кольцами... Кажется, это некогда называлось негой и умиротворением. , Вот только — кто убил отца? Кто спланировал его убийство?

Олегу вдруг показалось, что ответ он знает откуда-то, что в горячечном сне он видел этого человека — в кругу пляшущих, беснующихся теней... Откуда эти тени?

Из прошлого? Или — из настоящего?

— Олег Федорович, вам принести горячий завтрак? — услышал он голос Ани по интеркому, невольно глянул на часы: четверть четвертого.

— Вы здесь, Аня?

— Как вы догадливы, босс...

Аня вошла, наклонилась над столом, поставила поднос, а дальше... Все случилось как бы само собою: Олег подошел сзади, обнял... Накатившая волна была горяча, стремительна, она перехватывала дыхание и все бывшее, будущее, сущее померкло в этой волне, растворилось, исчезло... Она была ненасытна, он был неистов... Словно раскаленный песчаный шквал подхватывал их снова и снова, уносил в жаркое, выцветшее добела небо, опалял лица, пока ее слезы не орошали их... Какое-то время они будто покачивались на теплых волнах, но жар нарастал снова, и снова они тянулись друг к другу запекшимися губами, и. снова неслись ввысь, чтобы утолить жажду таящейся за кромкою неба прохладой космоса...

— С тобой все так странно и так... Сначала я тревожилась за тебя... Потом — когда тебя притащили парни, я тебя едва узнала — словно это и не ты был... Ты помнишь, что выходил ночью?

— Выходил?

— Да. Я сидела на диванчике и читала... А ты подошел и сказал: «Пепел Клааса стучит в мое сердце...» Это из Шарля Де Костера?

— Я не помню.

— Похоже, ты даже не просыпался...

— Может быть.

— Я дала тебе порошок...

— Какой порошок?

— Очень сильное снотворное. С седативным действием. У тебя ведь был нервный срыв. Тоже не помнишь?

— Нет. У некоторых людей вся жизнь — один большой нервный срыв.

— Что тебе до «некоторых людей»? Ты же себя не любишь.

— Разве?

— Ты любишь тот идеал, какой хотел бы из себя сделать. А такой, какой ты есть, ты себе не очень важен и не очень интересен. Или, по крайней мере, ты думаешь, что это так. Но ты не поэтому несчастлив.

— Я несчастлив?

— Да. И я знаю почему. Тебе некуда возвратиться. Ты куда-то уходишь в ночь, а возвратиться некуда. И не к кому. Тебя никто нигде не ждет. — Аня вздохнула. — Это очень плохо, когда человек не дорожит собой потому, что ему кажется, что, кроме него, им больше никто не дорожит. И еще — ты боишься.

— Чего?

— Погибнуть после того, как сделаешь все, что решил сделать. Потому что больше ничто не будет привязывать тебя к жизни. У меня так было. В детстве.

— Правда?

— Да. У меня погибли родители. В автокатастрофе. Пятнадцать лет назад. Мне тогда едва исполнилось восемь. И меня отправили в детский дом. Сначала, лет, наверное, до двенадцати, я не верила, что родители погибли совсем. А потом... нет, не согласилась с их смертью, а просто... Мне стало ясно, что впереди — много-много света и жизни тоже, и нужно идти к этому свету, потому что иначе... мои папа и мама этого бы не одобрили... ну, если бы я стала наркоманкой или там еще кем...