Тринадцать лет тишины - Нина Лорен

Я бросаю на него косой взгляд.

– Разве вам нечем заняться? Может, лучше поищете пропавших без вести?

Каким‑то чудом мне удается не пропитать эти вопросы горечью.

– Одну уже отыскал. Вроде это ты.

Что ж, это обнадеживает. Значит, именно так он меня видит? Как навсегда пропавшую, хотя я никуда не исчезала вот уже десять лет? Впрочем, для него, да и для всего остального мира я навечно останусь «той девочкой с листовки». Звездный час, определивший всю мою жизнь.

А теперь еще и жизнь Оливии.

Не смей об этом думать, Оливию скоро найдут – Шон найдет, – и все будет хорошо. Эта девочка не сломается, подобно мне. У нее ведь есть родители, которые ее любят, а еще ее ищет полстраны, а еще… еще…

Я понимаю вдруг, что скриплю зубами, и сжимаю челюсти покрепче. Толку никакого.

Шон отвозит меня к круглосуточной забегаловке недалеко от Пайонир-сквер. На его месте я бы не оставляла приличную тачку в радиусе мили от этого места, но ему, похоже, наплевать. Я понимаю его резоны, только когда мы заходим внутрь: в этот час закусочная по большей части пуста. Несколько столиков заняты парочкой вконец осоловевших клиентов, еще не успевших отойти от ночных развлечений; парочка бездомных греют озябшие ладони кружками с безлимитным кофе за доллар; еще один столик оккупирован проститутками в стильных высоких сапожках, которые вовсю дымят и заходятся хриплым смехом. Когда Шон направляется к кабинке в дальнем конце, несколько завсегдатаев провожают нас скучающими взглядами. Судя по всему, приняли Шона за богатого бизнесмена, который явился сюда с единственной целью: прикупить у меня наркоты.

Вероятно, предстоящий нам разговор для «Старбакса» [6] не подошел бы.

Я опускаюсь на лавку. Синий кожзаменитель пестрит сигаретными ожогами и местами порезан, порыжевшая набивка торчит наружу. Шон внимательно наблюдает за тем, как я охлопываю себя по карманам, чтобы выудить смятую пачку сигарет. Гладкая поверхность зажигалки ощущается в ладони знакомым рукопожатием старого друга. Я прикуриваю и, глядя Шону прямо в глаза, делаю первую, самую сладкую затяжку.

Шон щурится, на его лбу проступает голубоватая жилка, но он не требует от меня немедленно потушить сигарету.

Протягиваю ему пачку:

– Угоститесь?

– Лэйн…

– Я серьезно спрашиваю. Вас, наверное, уже дергает от всего этого «Никодерма».

– Если из нас двоих кто и дергается, так это ты. Тебе вообще удавалось поспать в последнее время?

К нашему столику шаркает официантка. Едва протискивается в проход между столиками. На бейджике, нацепленном на туго натянутую обширной грудью униформу, значится ее имя: «Патриша».

– Если собираетесь задержаться, нужно хоть что‑то заказать, – сообщает она вместо приветствия.

Мне определенно нравится это заведение.

– Девушка возьмет оладьи, – говорит Шон. – А я выпью кофе, черный кофе.

– Я тоже буду кофе! – возмущенно вскидываюсь я.

– Нет, ты будешь оладьи.

Я прожигаю Шона свирепым взглядом, но Патриша уже лизнула грифель карандашного огрызка, чтобы записать заказ. Я гляжу, как она удаляется вразвалочку, и пепел с кончика моей сигареты падает прямо на толстый пластик столешницы.

– Спасибо, мамочка.

– Тебя же колотит. Когда ты в последний раз что‑то ела?

Хочу ответить ему что‑нибудь дерзкое, язвительное, да только и правда не могу вспомнить. Антидепрессанты, они черт-те что творят с аппетитом.

В больнице я начала вытравливать назад все, что съедала, лишь бы живот не рос. Тогда меня стали кормить насильно. А питаться через трубочку в носу – это чертовски больно, доложу я вам.

Воспоминание об этом – как провод под напряжением, воткнутый прямо в затылок. На моей верхней губе выступают бисеринки пота, грудь и спина совсем мокрые под футболкой.

– Обязательно нужно поесть, – рассудительно сообщает мне Шон, – силы тебе еще потребуются.

Мне глубоко противны вся фраза целиком и каждое слово по отдельности. Пытаясь наметить возможные пути для бегства, я бросаю беглый взгляд за плечо.

Возвращается Патриша с подносом. Она небрежно шлепает на стол две кружки со сколами на ободках, а затем придвигает ко мне тарелку со стопкой толстых оладий. Над тарелкой клубится пар, а запахи жира и сахара просто оглушительны. Кофе представляет собой нефтяное пятно с белесой пленкой на поверхности. Мой желудок сжимается, хотя слюна рефлекторно наполняет рот.

Я невероятно остро чувствую на себе пристальный взгляд Шона, когда поднимаю вилку и начинаю пилить верхний оладушек. Кусочки валятся в разлитый по дну тарелки сироп.

Если это дерьмо коснется моего языка, меня точно стошнит. Вижу, Шон так и не притронулся к своему кофе.

– Почему ты отправилась в участок одна? Хоть бы мне позвонила сначала.

Пожимаю плечами.

– А разве ты не велел мне явиться без всяких звонков?

– Я вообще не думал, что ты придешь, если честно. По собственной воле.

– Почему нет?

Сама могу догадаться почему. По правде говоря, у Шона не было причин считать, что я могу прийти, – после всех тех ужасов, что я наплела ему прошлым вечером.

Он кивает – степенно, без улыбки.

– Значит, тебе не плевать.

Я едва не давлюсь кусочком оладушка, который пыталась впихнуть в себя.

– Ты говоришь с живым человеком, Шон. Я не робот. Я могу жалеть, что родила ее, но это не значит… – В моем горле знойная пустыня; поражаюсь, как мне удается выжимать из себя слово за словом. – Это не значит, что она заслужила… такое.

Он качает головой.

– Никто не заслуживает.

Шон ни на миг не отводит от меня мрачный прямой взгляд.

– Я тоже этого не заслужила.

– Конечно, не заслужила. Ты была ребенком. Таким же, как она.

Еще какое‑то время мы сидим молча. Пар, исходивший от оладий, постепенно тает, а жир начинает густой массой застывать на дне тарелки.

– Это он? – спрашиваю я. – Просто скажи правду. Тебе что‑то известно? Это сделал тот же самый… человек?

– Мы не знаем.

– Дерьмо собачье. Думаешь, я поверю?

– Я уже говорил. У нас ноль зацепок.

– И все же девочек он больше не похищал, – выпаливаю я. Глаза у Шона мгновенно сужаются, а его поза едва заметно меняется. У меня тут же возникает жгучее желание вернуть все как было, отмотать время назад хотя бы на пару секунд. Но слова уже прозвучали, и мне ничего не остается, кроме как закончить мысль, выложить все до конца, пока Шон сидит и так на меня смотрит, словно я собралась признаться… одному Богу ведомо в чем. –