Анатомия любви - Марина Крамер

Конечно, я никого не догнала и ничего не сказала — эта девушка, идущая впереди, разумеется, ничего общего со мной не имела, кроме, может, чем-то похожего наряда. Да и глупо это — менять прошлое. Возможно, я никогда не стала бы той, кем стала, если бы в жизни не произошло все то, что ни изменить, ни исправить я не могу, да и не хочу.

В сумке зазвонил телефон, и я встрепенулась, отвлеклась от воспоминаний и тут же потеряла из вида девушку, за которой завороженно шла почти два квартала, как за волшебной дудочкой.

Звонил Матвей:

— Ты закончила?

— Я даже успела уйти куда-то, откуда пока не могу выбраться, — засмеялась я, оглядываясь и ища табличку с названием улицы — оказывается, вслед за девушкой свернула с проспекта и очутилась где-то во дворах.

— Деля, все в порядке? — голос мужа звучал обеспокоенно.

— Все хорошо. Я просто задумалась… а ты освободился?

— Освободился. Буду в центре минут через десять.

— Тогда я буду ждать тебя у парка, там не потеряемся.

В парке было довольно многолюдно, несмотря на рабочий день — каникулы, оставшиеся в городе дети развлекались на аттракционах или просто бегали по аллеям. Гуляли молодые мамы с колясками, катили на велосипедах и самокатах ребятишки разного возраста, и вся эта пестрая толпа звенела смехом, шуршала конфетными обертками, повизгивала от смеси страха и восторга на каруселях, улыбалась из окошек поезда на детской железной дороге.

Я никогда не страдала от отсутствия детей и вовсе не потому, что разделяла мнение моей мамы, говорившей, что в ее жизни было только две хирургические ошибки, я и мой брат Николенька, живущий теперь у отца в Швейцарии. Я не хотела детей по совершенно иной причине…

Мне казалось, что я никогда не смогу жить в постоянном страхе перед тем, что может произойти с ребенком, если меня не будет рядом — и даже если я буду. Довольно часто мне приходилось оперировать последствия таких происшествий, и всякий раз я с содроганием думала о том, что это мог быть мой ребенок. Нет, я не хотела таких потрясений, и, к счастью, Матвей разделял мои чувства, а потому о детях не заговаривал. Да и возраст уже был далек от того, в котором следует давать жизнь новому человеку.

К счастью, мы не были обременены родней, которая позволяет себе нетактичные и откровенно хамские вопросы на эту тему. Моя мать умерла, отец счастливо жил в Швейцарии, и я даже не знала, есть ли у него там жена и дети, приемная мать Матвея занималась своим мыловаренным цехом и вовсе не стремилась менять бизнес на возню с внуками. Приезжая к ней изредка в гости, мы были гарантированы от стенаний по поводу отсутствия топота маленьких ножек и всего подобного, что произносится в таких случаях заждавшимися внуков потенциальными бабушками.

— Разрешите с вами познакомиться! — громыхнул над самым ухом голос мужа, и я вздрогнула, развернулась на каблуке и оказалась в его объятиях.

— Ты пристаешь к женщинам на улице?

— Только к одной. Ну что — домой? Или, может, посидим где-нибудь, пока народа не так много? — предложил Матвей, укладывая мою руку на локоть своей. — Тут, кстати, отличное кафе прямо на набережной, может, туда дойдем?

— А машина где?

— На парковке. Я решил, что мы слишком мало времени проводим вне стен клиники, да и вообще в последнее время мало бываем вдвоем. Идем, Деля, посидим в кафе пару часов как нормальные люди.

И мы отправились через парк на набережную, где работали несколько кафе. Матвей выбрал то, что располагалось на старом теплоходе, давно пришвартованном чуть правее большой лестницы, ведущей из парка прямо над оживленной дорогой к реке. Столики стояли и на палубе, и в салоне, и даже на обнесенном невысоким заборчиком участке набережной под зонтиками и натянутым от верхней палубы теплохода тентом.

— Где ты хочешь сидеть? — спросил муж, когда мы спустились по лестнице.

— Пойдем на верхнюю палубу, — предложила я.

В кафе оказался приличный выбор блюд и даже напитков, мы сделали заказ, и Матвей, сняв пиджак, спросил:

— Ну что, ты поговорила со своим приятелем?

— А кто-то жаловался, что мы мало времени проводим вне клиники, — фыркнула я. — Ты вон даже в кафе расслабиться не можешь.

— У меня из головы не выходит вчерашняя ситуация.

— Матвей, мы уже обсудили это. Такое могло произойти с кем угодно. Хорошо, что Калмыкова оказалась достаточно квалифицированной для того, чтобы сориентироваться сразу и быстро исправить возникшую ситуацию. Состояние клиентки хорошее, я сегодня ее сама осматривала. Кстати, она никаких вопросов не задала и претензий тоже не предъявила.

— Деля, но ведь дело не в претензиях, неужели ты не понимаешь? — вздохнул муж, сложив на столешнице руки и глядя на них. — Я не могу работать с человеком, которому не полностью доверяю.

— Так не работай, — пожав плечами, отозвалась я. — Калмыкова не единственный наш анестезиолог.

— Ты опять не понимаешь. Если с ней перестану работать я, рано или поздно откажутся и другие.

— Матвей… ты знаешь, что я всегда признаю твою правоту и твой талант, но… сейчас ты перегибаешь. Не чувствуй себя богом, ладно?

— Богом? В каком смысле?

— Да в прямом. Если ты не хочешь работать с Калмыковой — пусть, это твое право, как главного хирурга. Но решать за других не надо.

Матвей поднял на меня глаза:

— Происходит странное. Ты второй день подряд защищаешь эту Калмыкову и пытаешься внушить мне, что я то не прав в чем-то, а то и вовсе начал страдать комплексом бога. Я не понимаю, что ты задумала, Деля.

— Я? Абсолютно ничего, — мне, признаться, было неприятно слышать от мужа такие слова.

Я никогда не сомневалась в нем, никогда не подвергала его слова и действия каким-то дополнительным проверкам, просто принимала их как аксиому.

Матвей Мажаров был для меня не только мужем, лучшим другом и близким человеком, но и блестящим хирургом, чьи заслуги и чьи навыки я ценила куда выше собственных.

— Тогда почему ты так упираешься и не хочешь отстранить ее от операций хотя бы на какое-то время?

— Матвей, она — мать-одиночка с двумя детьми, каждый день простоя будет стоить ей вычетов из зарплаты.

— Только поэтому?

— Да, только поэтому, — твердо заверила я, хотя вовсе не факт наличия двух детей заставлял меня не уступать