Дальний билет - Михаил Сидорович Прудников

— Да заберите вы эту кофточку! — разрыдалась Стеша. — Все заберите! На что мне оно! Господи! Хоть бы понял кто!

— А что понимать, Стеша? Если вы сама понимать не хотите.

— Как что?! Как что?! — Казалось, ей необходимо было найти хоть какую-то свою правоту, и она спорила ожесточенно. — Да что же мне делать-то?! У меня ведь только два пути — либо как сейчас, либо прямо в петлю. Я уж сколько раз веревку к гвоздю прилаживала!

— А если я вам третий путь укажу? — сказал Виктор.

Стеша молчала долго, обдумывала. Видно, что-то было у нее решенным намертво, потому что сказала она:

— Благодетеля своего убивать не буду. И не решусь я на это, да и благодарна я ему за многое, и человек он ко мне приветливый, любящий. Один среди всех нашелся.

— Найтись ему было нетрудно, — возразил Виктор. Он ведь, как на рынок, приехал выбирать. Вот и. выбрал вас. Подошли вы ему — и красавица, и согласная.

— На что я согласная? — перебила она, но теперь это был уже скорее не вызов, а просьба не унижать.

— Однако не об этом разговор, — продолжал Виктор. — Никто убивать вашего благодетеля вас не заставляет. Пусть поживет до суда народного. А там уж воздадут ему по заслугам.

— И мне, что ли, вместе с ним? — горько спросила она.

— И вам, — подтвердил Виктор.

— Так вы пугать меня приехали?

— Нет, — отвечал Виктор. — Я же сказал вам, что с вестью приехал. А весть у меня вот какая. Повидаться мы хотим с вашим благодетелем. И сделать это негде, как только у вас. В городе он нас, пожалуй, с автоматами встретит. А мы хотим с ним спокойно поговорить. Вот как сейчас с вами.

Стеша усмехнулась:

— Вот уж не думаю, что он согласится с вами разговаривать. У него ведь моего камня на сердце нет. Да и автоматы тут тоже найдутся.

— Что же он, автоматчиков прямо у постели держит? — грубо спросил Виктор.

Стеша не полезла за словом в карман:

— Если он их не держит, то как там вы окажетесь?

Виктор не стал состязаться в острословии, спросил прямо:

— У вас в задних, холодных, сенях дверь есть. Будь она ночью открытой, мы бы зайти на пяток минут могли. А? Стеша?

— Вон оно что! — протянула Стеша. — Вон как вы решили. Положение мое безвыходное, так я, мол, на что угодно пойду.

— И если вы при этом ничего не скажете благодетелю, — как бы не слыша, продолжал Виктор, — то мы гарантируем, что не тронем его. Побеседуем с ним и разойдемся. А? Стеша?

— Вон оно что! — повторила Стеша, и было ясно, что что-то борется в ней, что какие-то воспоминания столкнулись с памятью о благодетеле, и надо было помочь этим воспоминаниям.

— Николай говорил мне, что храбрей вас девушки нет в Белоруссии, — напомнил Виктор. — Рассказывал, как вы с ним пьяных хулиганов из клуба выгнали.

— Если и жив Коля, так что теперь с того, — тихо сказала она..

— Go всех сторон страшна война, — отвечая Виктор. — И жизнь у людей отнимает, и каких только бед не приносит. А уж эта война — стократ. Мир не знал солдата страшней фашиста. Ни один дом он бедой не обошел. Там, где смерть миновала, он страшнее смерти напасть придумал.

— Зачем вы меня оправдываете, — плача, сказала она. — Я ведь все понимаю.

— Если понимаете, что ж помочь не хотите?

— Запуталась я. Если Коля жив, так мне только хуже.

— А вы попробуйте не только о себе подумать, Стеша.

Она бросила на него быстрый взгляд, словно он сказал ей что-то неожиданное, не приходившее ей самой в голову. Видно, тут же поняла, что ничего неожиданного в этом нет и знала она это всегда. Но поняла и другое — знать-то знала, да не всегда помнила. Сказала грустно:

— Всю вы мне душу перевернули.

— Так что, Стеша, поможете?

— Коля жив? — спросила она.

— Не знаю. Вести к нам, сами понимаете, трудно доходят. Но и о смерти его ничего мы не слышали.

— А вы, значит, партизаните?

— Партизаню, — сказал Виктор.

Стеша подумала о чем-то, заговорила после паузы:

— Хоть вы и говорите, что о себе думать не надо, а все же знать хотела бы — как мне дальше-то жить. Это что же, случай в моей жизни будет, а потом опять все по-прежнему?

— А это уж как захотите.

— Дак ведь как бы ни захотела, — возразила она. — После этого, если я с бургомистром дружбу продолжу, то дважды буду… — Она не договорила. — А если к вам уйду, так отпустите ли мне грехи-то мои? Только не подумайте, что торгуюсь. Это я вслух думаю.

— Думайте, Стеша. Вам о многом подумать надо. Одно скажу — преступлений против народа на вашей совести нет, а заслуга может появиться. Что же до людских ваших грехов, то тут вы прежде всего сама себе судья.

— Ладно, — сказала она погодя. — Дверь оставлю открытой. Идите не огородами, там в карауле всегда четверо сидят. И на улице четверо. Через соседский двор идите. За ихним сараем лаз в заборе есть. Только вот что смущает меня. Благодетель мой все хвастается, что ни один партизан до него у меня не доберется. Какой-то секрет у них есть. Может, подождете? Попробую узнать — какой.

— Это решать не мне, — сказал Виктор. Так что в эту субботу дверь откройте. А если не придем, постарайтесь узнать о секрете. Я вас как-нибудь здесь в малиннике навещу. Приходите каждый субботний день в это время.

— Молодец, — похвалил я, выслушав Виктора.

— Молодец-то молодец, — согласился Порадельников с обычной своей осторожностью. — Но насколько я понял, бабенка она с настроениями. Как бы не переменилась до субботы.

Виктор посмотрел на меня, спрашивая разрешения заговорить, я кивнул ему.

— Не думаю. Душа у нее исстрадалась, но сейчас чистый ключ в ней забил. Я ей верю. И пойду на задание, ни в чем не сомневаясь.

— Ты не думаешь, — усмехнулся Порадельников. — А я вот думаю. Если бы я о вас не думал, вы бы, наверное, к самому Гитлеру на свидание пошли.

— Подожди, Петр Захарович. — Я понимал настроение начальника разведки, но мне казалось, что Виктор убедил меня, и надо было только до конца разобраться — так ли это. — Судя по тому, что рассказал Виктор, решение Стеши было, так сказать, добровольным. Он ничего от нее не требовал, ничего не обещал. Он разбудил в ней то, что