Дурная кровь - Роберт Гэлбрейт

– Вот именно, – вдруг ожила Иден. – А дальше маму обвинили в воровстве, в пьянстве и выставили на улицу. Старуха-секретарша заявила, что тайком сунула нос в мамин термос и унюхала там алкоголь. Откровенная ложь.

– Но это произошло через несколько месяцев после исчезновения Марго Бамборо, я не ошибся? – спросил Страйк, держа ручку над блокнотом.

– Ах, простите, – с ледяным сарказмом выговорила Иден. – Я отклонилась от темы? Все назад, к исчезнувшей белой даме. А через что пришлось пройти чернокожей уборщице – да черт с ней, кому какое дело?

– Виноват, я не… – начал Страйк.

– Известно ли вам, кто такая Тиана Медаини? – выпалила Иден.

– Нет, – признал Страйк.

– Нет! – передразнила Иден. – Ни шиша вам не известно. Сорок лет, как пропала Марго Бамборо, а мы тут суетимся, размышляем, куда она подевалась. Тиана Медаини – чернокожая девочка-подросток из Льюишема. Исчезла четыре года назад. Многие ли газеты написали о Тиане на первых полосах? Почему она не стала сенсацией, как Бамборо? Да потому, что цена, согласитесь, нам разная в глазах прессы и этой чертовой полиции.

Страйк, похоже, не смог найти внятного ответа; бесспорно, подумала Робин, потому, что на обвинения Иден трудно было возразить. Изображение единственной цветной жертвы Денниса Крида, Джеки Эйлетт, секретарши, молодой матери, было самым мелким и самым размытым среди призрачных черно-белых лиц на обложке «Демона Райского парка». На мрачной обложке темная кожа Джеки смотрелась очень невыигрышно. А самое видное место отвели шестнадцатилетней Джеральдине Кристи и двадцатисемилетней Сьюзен Майер – светлокожим блондинкам.

– Когда исчезла Марго Бамборо, – истово начала Иден, – с белыми работницами амбулатории в полиции обращались как с фарфоровыми статуэтками, правда? Можно сказать, утирали им кровавые слезы… а с нашей мамой – совсем иначе. С ней обращались как с отъявленной мошенницей. А тот полицейский, который вел следствие, как там его фамилия?…

– Тэлбот? – подсказала Робин.

– «Что ты скрываешь? Выкладывай. Я же знаю: ты что-то скрываешь».

Перед мысленным взором Робин всплыла таинственная фигура Иерофанта. Хранитель секретов и тайн в Таро Тота, облаченный в шафрановые одеяния, восседал на быке («Карта связана со знаком Тельца»), а перед ним, вдвое меньше размерами, стояла чернокожая жрица с прической как у Майи («Перед ним стоит женщина, препоясанная мечом; она символизирует Багряную Жену…»). Что было вначале – карты Таро указали на скрытность и утайку или же полицейская интуиция подсказала: перепуганная Вильма лжет?

– Когда он допрашивал меня… – начала Иден.

– Тэлбот допрашивал вас? – резко переспросил Страйк.

– Ну да, явился без предупреждения ко мне на работу, в «Маркс энд Спенсер», – ответила Иден, и от Робин не укрылось, что у нее в глазах блеснули слезы. – В амбулатории кто-то еще прочел ту анонимку, которую получила Бамборо. Тэлбот знал, что папа отбывает срок, и прослышал, что мама ходит к этой докторше убираться в доме. Он обошел всех мужчин в нашей родне и на каждого пытался повесить рассылку писем с угрозами, а потом и меня взял в оборот: стал задавать очень странные вопросы о моих родственниках мужского пола: вызнавал, чем они занимались в определенные числа, спрашивал, часто ли у нас ночует дядя Маркус. Даже вытягивал из меня, какие у папы и дяди Маркуса…

– …знаки зодиака? – догадалась Робин.

– Откуда вам, черт побери, это известно? – поразилась Иден.

– После Тэлбота осталась тетрадь. Она испещрена оккультными письменами. Он пытался распутать преступление с помощью карт Таро и астрологии.

– Астрологии?! – переспросила Иден. – Этой дурости… астрологии?

– Тэлботу не следовало вас опрашивать в отсутствие взрослых, – отметил Страйк. – Сколько вам было: шестнадцать?

Иден рассмеялась детективу в лицо:

– Вероятно, это правило писано для белых девушек, но к нам оно не относится… вы вообще меня слушаете? Мы ведь семижильные. Мы ведь несговорчивые. А оккультизм этот, – Иден развернулась к Робин, – как раз сходится: он меня расспрашивал насчет «обеа». Знаете, что это такое?

Робин помотала головой.

– Это магические ритуалы, которые пришли с Карибских островов. А зародились в Западной Африке. Мы, все трое, родились в Саутварке, но инспектор Тэлбот видел в нас только черных язычниц. Он увел меня в подсобку и начал допытываться про ритуалы, в которых используют кровь, и про черную магию. Я оцепенела от ужаса, не могла понять, к чему он клонит. Думала, он хочет притянуть сюда и маму, и кровь на ковре – намекает, что мама прикончила доктора Бамборо.

– У него был психоз, – сказала Робин. – Именно поэтому его отстранили от дела. Он возомнил, что охотится за дьяволом. Ваша мама была не единственной женщиной, у которой он заподозрил сверхъестественные способности… но вдобавок он определенно был расистом, – приглушенно добавила Робин. – Это следует из его заметок.

– Ты нам не рассказывала, что полиция нагрянула в «Маркс энд Спенсер», – встряла Поршия. – Почему ты это скрывала?

– А зачем было рассказывать? – Иден в сердцах утирала слезы. – У мамы и так случился стресс от этой истории, дядя Маркус на меня орал – дескать, наша мама натравила полицию и на него, и на его сыновей, и я до смерти боялась, что он, если прознает о приходе этого офицера ко мне на работу, сразу побежит в полицейское управление с жалобой – только этого нам не хватало. Господи, какая была передряга, – Иден на миг прижала руки к мокрым глазам, – просто беда.

Казалось, Поршия хотела утешить старшую сестру – но нет; по мнению Робин, это стало бы слишком серьезным отступлением от их привычной манеры общения – Поршия просто не знала, как утешают сестер. Через пару мгновений Поршия шепнула: «Отойду кое-куда», отодвинула стул и скрылась в туалетной комнате.

– Я была против, чтобы Порш сегодня приходила, – призналась Майя, как только дверь дамской комнаты, покачавшись на петлях, затворилась за ее младшей сестрой. На старшую она тактично не смотрела: та пыталась притвориться, что не плачет, а сама тайком утирала слезы. – Такой стресс ей ни к чему. Она только-только прошла курс химии.

– Как ее самочувствие? – спросил Страйк.

– На той неделе, слава богу, выписали. Хочу, говорит, вернуться на прежнее место работы, только не на полную ставку. Но я-то считаю – рановато ей.

– Она – социальный работник, верно? – спросила Робин.

– Ну да, – вздохнула Майя. – Каждое утро – аврал: сотни отчаянных сообщений, а если до какой-нибудь семьи не достучаться, так социального работника живо крайним сделают. Не понимаю, как она справляется. Вся в маму. Как две капли воды. Всегда была у мамы любимицей, а мама для нее – героиней.

Иден выговорила тихое «угу» – не то согласие, не то порицание. Майя пропустила это мимо ушей. В наступившей короткой паузе Робин подумала, что разрыв между Джулзом и Вильмой Бейлисс, похоже, до сих пор сказывается на следующем поколении.