Будь крутым - Элмор Леонард

Первое, что заметил Чили в Эди Афен, была ее мокрая голова – волосы ее были мокрые, но по-прежнему кудрявились, – густая шапка волнистых рыжих волос, нависающих надо лбом, но коротко подстриженных на затылке. Эди сказала:

– Чил, я так рада, что вы пришли! – Она обняла его, прижалась к его темному костюму, который он надел для встречи с женщиной, лишь накануне потерявшей мужа, и он понял, что она мокрая вся насквозь – коротенький мокрый халатик прилип к ее плечам и рукам. Она оторвалась от него, отступила на шаг, чтобы закрыть дверь, и он увидел, что под халатом у нее только трусики, халат распахивается, а там только трусики – белые, мокрые, просвечивающие. Это было почти то же самое, что увидеть ее голой, и его удивило, что при небольшом росте ее было как бы много. Спелая красотка, подумалось Чили. Томми раздобыл Эди в Вегасе, и Чили так и представлял ее себе в декольтированном платье, разносящей коктейли. Она сказала:

– Дерек здесь. Он здесь ночевал. Но не подумайте плохого. Он приехал выразить соболезнования, но потом его немного развезло, и я настояла, чтобы он остался. А утром он расшалился и бросил меня в бассейн. Вы ведь знаете Дерека Стоунза, да?

– Знаю, кто он такой, – сказал Чили.

– Он носит в носу кольцо! – Эди сморщила собственный носик в милой гримаске. – Дерек – это последний солист, которого Томми успел записать, прежде чем оставить нас. – Сказано это было таким тоном, так небрежно, словно Томми не пулю в лоб получил, а просто сменил место жительства.

В утреннем телефонном разговоре Чили сказал ей, что ему очень жаль Томми, и это было правдой – видеть человека, полного надежд, уверенного в себе, и вдруг в следующую же секунду, за тем же столом увидеть его бездыханным. И он опять повторил:

– Мне очень жаль, Эди. Если я могу чем-то помочь…

– Ну, – сказала Эди, – жизнь-то продолжается, правда?

Она выглядела утомленной, с покрасневшими глазами, но, может быть, это был результат незапланированного купания в бассейне и утренних проказ. Она сказала:

– Господи, мне необходимо переодеться во что-нибудь сухое. Пойдемте. – Она двинулась из комнаты, и Чили последовал за ней. – Дерек вечно ребячится, да он и есть сущий ребенок, пьет всю ночь до рвоты. А утром требует сельтерской, чтобы прийти в себя. Вот чего со мной не бывает, так это пить до рвоты. – Остановившись посреди гостиной, она обернулась к Чили: – Вы ведь там были, правда, когда все это произошло?

– Я вышел в уборную.

– Но в последний свой час он был с вами. Томми очень ценил вас, Чил.

Они продолжили свой путь через гостиную, которой, на взгляд Чили, не помешало бы немного мебели – обставленная ультрамодно, она казалась пустоватой, не было даже места, где сесть почитать, если придет охота. Одна стена гостиной была сплошное стекло, оттуда открывался вид на террасу и бассейн.

Они прошли в спальню, белую, тоже с большими стеклянными раздвижными дверями, ведшими на террасу. Эди пошла в ванную, на ходу стягивая с себя халатик и выбираясь из трусов – скорбящая вдова, в горе своем забывающая даже прикрыть дверь. Чили увидел, что на огромной двуспальной кровати спали: покрывало было сбито, подушки разбросаны, на белоснежной козетке валялись джинсы, а на руле тренировочного велосипеда висела футболка.

– Я собираюсь кремировать Томми, – раздался из ванной голос Эди. – Может быть, придумаю сделать с его пеплом что-нибудь, чем бы он был доволен. У вас на этот счет есть идеи?

Чили мог видеть, как она вытирается огромным полотенцем персикового цвета – в тон ванной. Чтобы ответить, он должен был напрячь голос:

– Ничего существенного.

– А насчет того, кто мог пристрелить Томми?

– Нет, – ответил Чили. – А у вас?

– По моему мнению – а я ведь знала его лучше, чем кто-нибудь другой, – Томми слишком часто заставали со спущенными штанами.

– Ревнивый муж?

– Или любовник, с которым шутки плохи.

Эди появилась в дверях ванной с феном в руке и прикрытая полотенцем так, что виднелись груди. Сделано это было не для того, чтобы возбудить Чили, хотя зрелище это его и возбудило, а как нечто само собой разумеющееся: просто грудь как неотъемлемая часть ее самое. Чили вспомнил Вегас, как он ездил туда просаживать деньги и как хорошо проводил там время, какие классные женщины ему там попадались.

Глядя мимо него, Эди окинула взглядом комнату, покосилась на постель.

– Да, это штаны Дерека, и я знаю, что вы думаете – что я тоже кое-что себе позволяю, как это делал и Томми, но это не так. Позволяла я себе крайне мало. И вчера тоже ничего не было. Дерек и вправду попробовал приставать ко мне, но я ударила его книгой, которую читал Томми, – Тома Клэнси, кажется. Он чуть ли не вырубился, а утром все диву давался, откуда у него на голове взялась шишка. Видите его? Он в бассейне.

Дерек плавал на желтом матрасе – голова на надувном валике, руки болтаются в воде. Поглядев, Чили повернулся к Эди.

– Вы говорили с полицейскими?

– Приезжали двое из отдела убийств. Я сказала им, что Томми гулял, потому что знаю, что это так, а им это может дать ключ. Один все глазел на меня, а потом говорит: «Не могу поверить, чтобы Томми пускался во все тяжкие, когда дома его ждала такая женщина!» Подумать только – сообщает мне о смерти мужа и в следующую же минуту уже строит мне куры!

– Возможно, – сказал Чили, – предлагая им выпить, вы не выглядели столь уж удрученной.

– Я же не итальянка, Чил. Я не стану рядиться в траур, вопить и падать без чувств. Жизнь слишком коротка для такой херни. Я позвонила одной из сестер Томми, сообщила ей, так сказать, доложила семье – и точка. Томми будет кремирован, так что являться не надо. «О, неужели даже заупокойной службы не будет, никакой траурной церемонии?» Они это обожают – такой повод всем собраться, изобразить безутешную скорбь! Я с его родными и виделась-то лишь однажды – когда это было? После нашей свадьбы, что ли? Думала, что день этот никогда не кончится. А вчера, Чил, мне самой хотелось выпить, и только потому я и предложила это полицейским. – С феном в руке Эди подошла к зеркалам. – Они расспрашивали вас обо мне, верно? Копы эти? И что вы им сказали? Что я не очень-то строгих правил? А вы почем это знаете?