Тринадцать лет тишины - Нина Лорен

– Давай заранее все обсудим, – предлагает Шон, сворачивая на шоссе. – Ты ведь понимаешь, что им сейчас очень, очень непросто.

Я захлебываюсь воздухом. Знала же, что меня ждет, и по этой самой причине чуть не решила отказаться от всей затеи. Хотя еще не поздно последовать полученной инструкции, попросить Шона доставить меня домой – и все, баста. Дальше пусть разбираются без меня.

Но я уже знаю, что не смогу так поступить. Пускай в моей голове кавардак, а сама я – серийная неудачница, готовая простить себе что угодно, – но только не это. Я не смогу теперь отказаться от нее, от моей… от Оливии. Нужно довести дело до конца, каким бы тот ни был. Как бы больно мне ни было.

Не подозревая о моем внутреннем смятении, Шон твердит свое:

– Знаю, у меня нет морального права просить тебя об этом, но подумай об их чувствах, прежде чем что‑то сказать. Помни, они ничего о тебе не знали. Это было «слепое» удочерение, так что…

– А они даже не интересовались.

Шон впирает в меня холодный, тяжелый взгляд, и я устраиваюсь поудобнее на своем сиденье, скрывая тем самым дрожь, которая устроила у меня меж лопаток спринтерский забег.

– Я хочу сказать, они не знали, Лэйн, ты поняла? Не знали. У них не было желания делать тебе больно или отбирать у тебя ребенка.

Грызущий меня вопрос материализуется на губах:

– Тогда почему они так хотят со мной встретиться?

– Они считают, что ты имеешь право быть в курсе расследования этого дела. Такое же, как и они сами. Жаклин была очень… расстроена, когда узнала правду о рождении Оливии. Наверное, она по-своему пытается загладить свою вину перед тобой.

Шон бросает на меня осторожный взгляд, и я благоразумно прикусываю кончик языка заодно с танцующим там язвительным замечанием.

– В общем, будь добра, я прекрасно понимаю, о чем ты думаешь, мне самому приходило это в голову, и не раз. Да, я знаю, все это несправедливо. Знаю, как ужасно с тобой обошлись, с самого начала. Но запомни, пожалуйста: эта женщина только что потеряла ребенка.

– Потеряла? Вроде ты собирался вернуть ей пропажу… – Я в оба глаза разглядываю профиль Шона, пока тот ругается сквозь стиснутые зубы.

– И верну.

– Но?

– Даже после ее возвращения уже ничего не будет как прежде. Всем нам еще долго придется это расхлебывать.

– Ну разумеется. Та, другая Оливия потеряна навсегда. Лучшее, на что ты можешь надеяться, – это вернуть родителям пустую, изгаженную скорлупу.

– Я никогда этого не говорил.

– Но ты так думал.

Долгое время Шон молчит. Затем резко выворачивает руль, и я чуть не слетаю с кресла.

– Ты что, спятил? – протестую я.

– Ремень надо пристегивать.

– О, так теперь ты пытаешься мне мстить? Правда глаза колет?

Обернувшись ко мне, он лихо пролетает перекресток, не заметив готовый смениться сигнал светофора.

– Значит, такой ты себя считаешь? Изгаженной?

С горькой усмешкой я шлепаюсь назад на свое сиденье.

– Лэйн! – рявкает Шон. Нам отчаянно сигналят, вынуждая его устремить взгляд на дорогу впереди.

– Ну, уж какая есть.

Шон мечет в меня резкий, короткий взгляд. Прочесть выражение его глаз у меня не выходит.

– Никто так не считает. Кроме тебя самой.

Судя по тому, как он произносит эти слова, в них почти стоит поверить.

Мы въезжаем в Хантс-Пойнт. Будто в сказке, дома вырастают из ровных, аккуратно подстриженных живых изгородей. На подъездных дорожках стоят роскошные автомобили. Во многих домах светятся окна, и я вижу, как люди внутри ужинают, смотрят телевизор. Пары, большие семьи. Жизнь среди удобств и роскоши, которые уже настолько для них привычны, что стали практически незаметными, как воздух или свет.

Я для них – нечто вроде диковинной глубоководной рыбы: чужеродная, не поддающаяся пониманию тварь.

Оставшиеся два квартала мы минуем в гнетущем молчании, и вот уже дом Шоу нависает над нами, темный и запретный. Лишь одно окно тускло светится за тяжелыми шторами.

В этом доме нет счастья. Возможно, здесь больше никогда не будет счастья, понимаю я вдруг, и эта мысль ранит сильнее, чем можно было ожидать.

Мы выходим из машины, и я запахиваю куртку плотнее, защищаясь от прохладного апрельского ветерка. Засовываю руки в карманы, чтобы нащупать за подкладкой карманов едва ощутимые комки пакетиков с таблетками. Мое химическое спасение. Как‑нибудь справлюсь.

Слышите? Я справлюсь, справлюсь, справлюсь.

Шустрые мурашки бегут вверх по рукам, вниз по ногам, носятся и по спине, и по животу. Не отстает и шрам, тут же начинает чесаться. Шон обходит машину, чтобы присоединиться ко мне, и неожиданно его ладонь взлетает мне на локоть. Я выпускаю из пальцев комочек смятой фольги с «Ксанаксом» внутри и вытягиваю из кармана руку, чтобы он мог взять ее в свою. Пожатие у Шона сильно и горячо, ладонь сухая. Его пальцы сплетаются с моими, и сковавший мне душу холод начинает медленно отступать.

– Помни, что я обещал. Отвезу тебя домой в любой момент, только скажи.

Мы проходим опрятной извилистой дорожкой, направляясь к массивной парадной двери. Шон дергает шнурок колокольчика, эхо от звона которого не выбирается наружу.

Мое сердце стучит в груди птицей, которая в панике вновь и вновь бьется о прутья клетки. Ударам пульса я веду строгий учет: один-два-три-четыре-пять-шесть… На седьмом ударе раздается негромкий щелчок, и дверь приоткрывается, проливая к нашим ногам тонкий ручеек теплого света.

Лицо, возникающее в дверном проеме, уже знакомо мне по фотографиям из ленты новостей. Взгляд Жаклин перебегает с Шона на меня и обратно, после чего она поспешно распахивает дверь – достаточно широко, чтобы мы могли пройти.

Шон аккуратно, но твердо высвобождает свою ладонь из моей хватки, и я смущенно прячу руку обратно в карман.

Жаклин жестом приглашает нас войти.

Теперь у меня есть возможность рассмотреть ее получше. Она маленькая, всего на полдюйма выше меня, и довольно худая. Только худоба миссис Шоу отличается от моей, достигнутой не без помощи диеты из «Твиззлеров» [10] пополам с обезболивающими таблетками, – эта женщина стройна, как на картинке в модном журнале. На ней темные брюки и кремового цвета свитер, а под горлом – маленький золотой кулон, который я узнаю: это крошечная иконка с ликом Девы Марии. Миссис Шоу нервно играет с ним, наматывая цепочку на ухоженные пальцы.