Тринадцать лет тишины - Нина Лорен

– Детектив Ортис, – негромко произносит она высоким, почти детским голоском, знакомым мне по автоответчику. Пожимает детективу руку. – Огромное вам спасибо. Знайте, что мы с мужем высоко ценим вашу помощь.

В поисках упомянутого мужа я выглядываю за плечо миссис Шоу, но в глубине холла никого нет.

Наконец она поворачивается ко мне.

– Лэйни… – нерешительно говорит она, словно с трудом подбирая подходящий к случаю тон. Неуверенно выставляет вперед ладонь, и я тоже жму протянутую руку: только живое прикосновение даст мне понять, до того ли она мягкая, какой кажется.

У миссис Шоу огромные, как у лани, окаймленные густыми ресницами карие глаза, которые смотрят на меня почти умоляюще. Каким‑то чудом им удается создать впечатление несмелого взгляда снизу вверх. Блестящие темно-каштановые волосы собраны в тот же пучок, что и на памятном газетном снимке, только теперь я вижу, какие они на самом деле длинные и густые.

Мать Оливии, думаю я, не в силах смириться с тем, до чего все это странно. И, должно быть, мы обе размышляем сейчас об одном и том же.

– Я бы хотела извиниться. Хорошо понимаю, какой неожиданностью это все для тебя стало, – мягко говорит она. К моему изумлению, эта дежурная фраза в ее устах звучит совершенно искренне. – Спасибо, что согласилась встретиться со мной.

– Ничего, все в порядке, – говорю я. По сравнению с ее гармоничным голоском мой звучит хрипловато и визгливо.

– Пойдемте со мной, мы могли бы поговорить в гостиной. Не желаете ли чего‑нибудь? Может быть, напитки?

– Миссис Шоу… – возражает Шон, и я бросаю на него благодарный взгляд. Выпить сейчас – не лучшая идея.

– Пожалуйста. Это меньшее, что я могу сделать.

– Тогда простую воду, нам обоим. Если вас не затруднит.

Я не могу не крутить головой по пути в глубины их жилища. Здесь выросла Оливия. Это место она называла своим домом. Только его она и знала, принадлежа к числу великолепных персонажей волшебных сказок. Мы с Оливией – жители совершенно разных миров, говорим на разных языках, и на любую прочную связь между нами смешно даже надеяться.

Впрочем, будь у меня хоть малейший шанс обнять ее…

Уже в миллионный раз я гоню от себя эту мысль. Обнимашки ничего бы не изменили для нас обеих, – во всяком случае, не к лучшему.

Из просторного холла мы попадаем в громадную гостиную, обставленную мебелью из сверкающего стекла и лакированного темного дерева. На стенах висят огромные картины, которые выглядят для меня хаосом цветных подтеков и пятен, – но, опять же, я и сама живу в квартире с плесенью на потолке. Мистера Томаса Шоу мы находим в следующей комнате, где вдоль стен выстроились книжные шкафы. Он встает со своего кресла за массивным письменным столом, закрывая крышку ноутбука.

Жаклин бормочет что‑то неодобрительное.

Заметив свое отражение в стеклянной панели одного из книжных шкафов, я не могу винить этого парня, если он предпочитает держаться в стороне.

Тем временем он пожимает руку Шону.

– Детектив…

Поворачивается ко мне.

– А ты, должно быть, Лиана?

– Лэйни, – поправляет мужа Жаклин.

Он и мне протягивает руку.

– Добро пожаловать в наш дом, Лэйни.

Я заставляю себя поднять ладонь, и мы заключаем рукопожатие. После чего мистер Шоу, кажется, с удовольствием протер бы руки дезинфицирующим средством. Мне почти жаль его.

Сердечко опять выкидывает тот прежний фокус, с птицей в клетке. Я неловко опускаю руку, но, к моему огромному облегчению, Шон тут же ловит ее. И стискивает в своей. В любое время. Ты только скажи.

Скриплю зубами. Я уже далеко зашла и так просто не сбегу.

Уже вчетвером мы переходим в гостиную. Жаклин приносит два стакана воды и бокал для Тома Шоу, наполненный чем‑то темно-янтарным. Себе, отмечаю я, она ничего не налила.

– Когда я впервые услышала твою историю, – говорит Жаклин, – я была… У меня не хватает слов.

Ее кроткий голос звучит в полной тишине.

– Я была в ужасе. Ведь я и понятия не имела. Нам сказали, биологическая мать настаивает на «слепом» удочерении и не желает иметь никаких контактов с нами ни до, ни после. Мне бы стоило догадаться, происходит что‑то неладное. Я должна была…

– Джеки! – с укоризной обрывает ее Том Шоу, опуская бокал.

– Я понимаю. Ни к чему было тебе об этом рассказывать. Это только пробудило у тебя плохие воспоминания… – Оборвав себя самостоятельно, она прикрывает рот обеими ладонями. – Мне так жаль. Не знаю, как могла бы загладить свою вину перед тобой.

Про себя я повторяю слова, сказанные Шоном, снова и снова, как мантру. Думай о том, что она чувствует. Она только что потеряла ребенка. Но слова растворяются в общем ворохе ничего не значащих звуков.

Как ей загладить свою вину? Ну, для начала она могла бы получше присматривать за своей дочерью – то есть за моей, черт возьми, дочерью. И не позволить какому‑то уроду забрать ее. Знаю, Жаклин этого не заслужила, и я вполне в состоянии сдержаться, не выдать эту тираду вслух (из уважения к Шону хотя бы), но мысленно я ей уже ответила.

– Хочу, чтобы ты знала, в этом доме тебе всегда будут рады. И неважно… – Ее голос дрожит, готовый сорваться. – Что бы ни случилось.

Я догадываюсь, что она имеет в виду, и Шон тоже. Мои мысли устремляются к сверточку из фольги в левом кармане куртки. Или все‑таки в правом?

– И я безмерно, безмерно благодарна тебе за твою жертву, – заканчивает Жаклин. У меня не сразу получается сообразить, что она говорит о моем решении помочь следствию.

– У меня не было выбора, – шепчу я с опущенной головой. Даю ей повод неверно истолковать мои слова, что она сразу и делает.

– Они не имеют права тебя заставлять! Или имеют?

Шон спешит вмешаться.

– Это было собственное решение Лэйн… Лэйни, – ровным тоном говорит он. – Уверяю вас, ее никто не принуждал.

– Уж лучше бы так! – Жаклин разгорячилась, как курица-наседка, хлопочущая над цыплятами. – Если Лэйни не оставили выбора, я не стану этого терпеть, независимо от…

– Так нужно для расследования, – возражает Том Шоу. Он поворачивается к жене, но его голос звучит так, будто он обращается ко всем нам. – И я думаю, пусть даже шанс невелик, если это поможет нам в поисках Оливии…

Том бросает на меня многозначительный взгляд. Этот парень не похож на Жаклин. Он ясно дает понять, кто здесь приоритет: это