Визит черной вдовы - Марина Серова

Так, надо найти Игорька. Я вышла из поля зрения Курбатова, который все поглядывал на меня из-за мэрского плеча, и меня закружило по залу. От мелькания разнообразных физиономий, пиджаков, цветов, галстуков-бабочек, колонн меня начало уже немного подташнивать. Наверное, мне надо просто взять и съесть что-нибудь — хоть один бутерброд. Плевать мне и на корсет, и на всех вокруг. Сейчас встану вон там в углу, возьму тарелочку и поем. И пускай лучше лопнет корсет, чем я хлопнусь от голода в обморок!

Так я и сделала. Провожаемая многочисленными взглядами, в полном одиночестве отошла в дальний конец стола, взяла тарелку, положила туда булочку, ветчину, сыр и кусок дыни сверху и принялась за еду. Ешь, Таня, на здоровье. А то на голодный желудок расследование как-то не идет. То ли корсет растянулся, то ли я в корсете уменьшилась, но вся еда благополучно достигла места назначения, и я взяла со стола молочный коктейль с ванилью и клубникой.

Коктейль был густой, как деревенская сметана. Я поглотила немалую порцию и заметно повеселела. Правда, корсет стал поскрипывать.

Когда я занималась выковыриванием последней клубничинки со дна бокала и раздумывала над своими дальнейшими действиями, из толпы вынырнул и направился в мою сторону Игорь.

— Ну, на ловца и зверь бежит, а я собиралась тебя разыскивать! — весело заявила я ему, облизывая уголки губ и поставив на стол пустой бокал.

— Вкусно, да? — сказал мне Игорек с укоризной. — А между прочим, Климкина благодаря тебе хлебает больничные щи!

— Лучше скажи, как она чувствует себя, эта милая дама? Что-нибудь вспоминает? Завтра же я ее навещу с огромной передачкой от имени американцев из Бостона!

— Татьяна, перестань тарахтеть! — попросил Игорь. — Она там, конечно, под хорошим надзором, но вообще-то еще не в себе. Ничего не ест, ничего не помнит!

— А ты говоришь — щи хлебает! — растерялась я.

— Да это я образно выразился! Короче, я отвез ее в больницу, говорю ей: пару дней полежите, и все пройдет. Она вроде ничего — не возражала. Привез, сдал на руки твоему Шуралеву. Он с ней побеседовал — она действительно ни черта не помнит.

— А как ее зовут — помнит?

— И как зовут не помнит. Ничего не помнит — я же тебе русским языком говорю! Поместили ее в палату — она вроде бы всем довольна, ни на что не жалуется, физически в норме.

— Так, может, это пройдет — они там ее лечат?

— Но мне от этого не легче: ее через два дня начнут разыскивать из Москвы, а спрашивать-то будут с меня. Это я лично занимался ею тут, в Тарасове. Завтра-послезавтра она в себя не придет — вернуться не сможет, начнут все раскапывать, дойдут до тебя!

Что-то мне не понравилось, каким тоном Игорь это говорил! Что за паника такая, боже мой? Или в нем мужского только волосатые руки в часах «Ориент»? Хотя, нет, я не должна так думать о нем — Игорь лучше всех. Это я его так подставила; я виновата во всем, что произошло с Климкиной. Я и должна все расхлебывать.

— Погоди, Игорь, ну что теперь поделаешь? Любой человек может заболеть в командировке. Давай завтра отправим ее в Москву: там ее лучше вылечат! Или сообщить им туда, что она пока побудет здесь… Ты не давал телеграмму ее родным?

— Да у нее все родные в Америке. Она живет то там, то в Москве. В Москве за нею солидная фирма, ее послезавтра посылают еще в какую-то страну. Начнется свистопляска, будут звонить советнику, спрашивать, что с Климкиной!

— Игорь, подожди… Для советника Климкина — это я, и они его с панталыку не собьют, а Москве надо так прямо и сказать: Климкина шла — упала, очнулась — ничего не помнит. Подержим, полечим… Вернем, мол, как новую.

— У тебя всегда все просто! — зло проронил Игорь.

— Это у тебя все сложно. Слушай меня — и все будет нормально. Больше ничего не придумаешь. Не могу же я ей дать по голове еще раз, чтобы она все вспомнила.

Однако, пока мы с ним препирались, в зале произошло некоторое движение, волнение в массах. Все как-то ускоренно стали передвигаться, быстрее хватать со стола закуски и оставлять пустые тарелки.

— Сейчас появится САМ, — сказал Игорь, посмотрев на часы. — Слушай, умоляю тебя, будь осторожна! Я дам тебе вот что, — и он протянул мне сотовый телефончик «Nokia» размером с пол-ладошки. — Второй такой у меня. Если зазвонит, значит, что-то случилось. Просто так звонить не будет. Если у тебя что-то случится и я тебе срочно понадоблюсь, наберешь 2-7-9. И сделай на нем самый тихий гудок, чтобы не привлекать внимания окружающих!

— Игорь, ты — золото! — Я повернулась спиной к любопытной публике и сунула телефон в корсет. Он аккуратно скользнул в нужную ложбинку.

— И еще: эти Юрген и Кристоф, с которыми я подходил, — банкиры из «Дойчебанка». Я деталей не знаю, но, по-моему, они намерены получить обратно свои кредиты.

На горизонте появилась внушительная фигура Курбатова и направилась в мою сторону. Мне пришлось в срочном порядке покидать Игорька и двигаться навстречу советнику. Виктор Сергеевич были, по-моему, уже навеселе. Их поступь, конечно, была нерушима и тверда, а взгляд сверкал грозным весельем. Он глядел на меня так, словно собирался тут же взять на абордаж.

— Жанна Леонидовна! — зычно крикнул мне Курбатов. — Куда же вы пропали? Сейчас будет небольшая официальная часть: речи нашего губернатора, немецкого консула и банкиров. Вы должны присутствовать, и непременно в первом ряду!

— Да? Ну что вы! — светским голосом безмозглой дуры отозвалась я.

— Непременно будьте рядом со мной! Вы уж, пожалуйста, составьте сегодня компанию пожилому мужчине!

Я заливисто рассмеялась:

— Ох, ну перестаньте кокетничать — какой же вы пожилой? Право, так нельзя!

Курбатов увлекал меня в другой конец зала, где толпился народ, и продолжал свои увещевания:

— Наш губернатор — редкой души и вкуса человек, всегда окружает себя первыми красавицами на подобных приемах. Это, знаете ли, создает такой ореол! Но сегодня, боюсь, он позавидует мне — ведь я привел не просто самую красивую женщину, а и самую умную и очаровательную!

Короче, на этом балу я создаю ореол Курбатову — очень интересно! Честно говоря, мне захотелось вспомнить прошлое и как следует лягнуть его по одному месту.

Однако мы уже выдвинулись в первый ряд полукруга, состоящего из самых известных людей города, в пяти метрах от себя я узрела «человека редкой души и вкуса» — тарасовского губернатора Федора Дмитриевича. Он энергично потрясал руку немецкому банкиру с невероятной бриллиантовой булавкой на галстуке. Они забавно смотрелись: великолепный старик в лучших европейских традициях, ростом под метр девяносто, худой, как жердь, с востренькими глазками, и наш, тарасовский, со всеми свой в доску мужик, раздутый во все стороны мыльный пузырь с лоснящимся хитрым лицом. Они сердечно поцеловались. Физиономия нашего губернатора блестела и была такого кирпичного цвета, словно он только вышел из бани. Его глаза обратились в щелочки от удовольствия. Он, вероятно, очень удачно что-то провернул и находился в состоянии полной эйфории. Он танцевал вокруг банкира с таким восторгом, что казалось, вот-вот испустит поросячий визг.