Пересыхающее озеро - Арнальдур Индридасон

мясу. Заглянул Лотар Вайзер, «опекун», и его пригласили к столу, потому что он особенно тесно дружил с исландцами. Лотар любил поговорить и вообще был приятным человеком. Он увлекался политикой и иногда выуживал из них, что они думают о Лейпциге, об университете, о Социалистической единой партии Германии, о ее генеральном секретаре Вальтере Ульбрихте и о его плановой экономике. Не кажется ли им, что Ульбрихт слишком заигрывает с советским правительством? Лотара интересовало и их мнение о венгерских событиях. Американские империалисты пытались расстроить дружеские отношения Советского Союза и Венгрии с помощью антикоммунистической пропаганды и радиопередач. Особенно восприимчивой к пропаганде Лотар считал молодежь, ослепленную до такой степени, что она уже была не в состоянии распознать реальные намерения западных капиталистов.

— Мы что, не можем просто расслабиться? — возмутился Карл, когда Лотар принялся рассуждать об Ульбрихте. Осушив рюмку, он тут же скорчился и заявил, что всегда терпеть не мог исландскую водку.

— Ja, ja, natürlich[17], — засмеялся Лотар. — Хватит о политике.

Они общались с ним по-исландски. Он утверждал, что выучил язык в Германии. Похоже, Лотар очень способный, думали исландцы, раз говорит на их языке почти так же хорошо, как на своем родном, притом ни разу не побывав в Исландии. Друзья спрашивали его, каким образом ему удалось достичь такого высокого уровня произношения, а он объяснял, что слушает записи, в том числе радиопередачи. Особенно забавно в его исполнении звучала песня «Баю-баюшки-баю».

«Сгущаются тучи» — любимая фраза, которую Лотар повторял бесконечно.

В посылке Карла оказались еще два письма с новостями из Исландии о том, как прошла осень, прилагались вырезки из газет. Все обсудили происходящие на родине события, а потом кто-то вспомнил, что Ханнес, как обычно, так и не явился.

— Мда, Ханнес, — насупился Лотар.

— Я ведь говорил ему о вечеринке, — заметил Эмиль, опорожнив рюмку водки.

— Почему он такой скрытный? — спросила Храбнхильд.

— Уж точно, скрытный, — подтвердил Лотар.

— По-моему, это странно, — сказал Эмиль. — Он не показывается на собраниях Союза молодежи, я никогда не видел его на субботниках. Ханнес что, слишком благородный для разбора завалов? Мы разве ничего не стоим по сравнению с ним? Считает себя лучше нас? Томас, ты ведь разговаривал с ним?

— Мне кажется, Ханнес занят только учебой. — Томас пожал плечами. — Ему ведь остался последний год.

— О нем всегда говорят так, точно он какая-то шишка в партии, — встрял Карл. — Только и слышно, что Ханнес станет большим руководителем. Здесь он себя не слишком-то проявил. Думаю, за нынешнюю зиму я встретил его раза два от силы, и то он едва поздоровался со мной.

— Да, мы редко его видим, — согласился Лотар. — Он нелюдим. — Немец покачал головой и, скорчив гримасу, выпил водку.

Тут они услышали, как внизу на первом этаже хлопнула входная дверь. Кто-то торопливо поднимался по лестнице, и в темноте коридора показались три фигуры — двое мужчин и женщина. Они тоже были студентами. Карл был с ними немного знаком.

— Мы узнали, что вы отмечаете Рождество за традиционным исландским ужином, — сказала девушка, когда незнакомцы вошли на кухню и увидели накрытый стол.

Мясо еще осталось, и сидевшие за столом освободили место для вновь прибывших. Ко всеобщей радости, один из гостей вытащил две бутылки водки. Юноши представились, они были из Чехословакии, а девушка — из Венгрии.

Она села рядом с Томасом, и юноша вдруг растерялся и постарался не глядеть на нее. Когда девушка вышла из темноты коридора на свет и он рассмотрел ее, его наполнило неожиданное, неизвестное ему до того чувство, с которым предстояло разобраться. Произошло нечто странное и удивительное. Его охватила особенная радость. Настроение стало приподнятым, но вместе с тем он был смущен. Ни одна женщина до сих пор не оказывала на него такого воздействия.

— Ты тоже из Исландии? — спросила она на превосходном немецком, повернувшись к нему.

— Да, я из Исландии, — заикаясь на каждом немецком слове, промямлил Томас, несмотря на то что неплохо говорил на этом языке. Он поспешно отвел взгляд, осознав, что смотрит на нее не отрываясь, с того момента как она села рядом с ним.

— Что это за ужас? — спросила девушка, указав на баранью голову посреди стола, к которой еще никто не притрагивался.

— Распиленная баранья голова, закопченная на огне, — объяснил он. От его слов она наморщила нос.

— Кто же этим занимается? — удивилась незнакомка.

— Исландцы. На самом деле очень вкусно, — несколько неуверенно добавил он. — Язык и щеки…

Томас осекся, сообразив, что все это звучит не слишком аппетитно.

— А глаза и губы вы тоже едите? — допытывалась она с неприкрытой брезгливостью.

— Губы? Ну да, едим. И глаза тоже.

— Должно быть, у вас очень мало еды, раз вы дошли до такого, — посочувствовала девушка.

— Наш народ был очень беден. — Томас кивнул.

— Меня зовут Илона, — представилась незнакомка, протянув руку. Он пожал ее руку и сказал, что его зовут Томас.

Один из юношей, пришедших с Илоной, окликнул ее. Его тарелка уже была наполнена картофелем и копченым мясом, как и тарелка их товарища. Он предлагал своей приятельнице поторопиться и последовать их примеру, сказав, что угощение очень вкусное. Илона встала, взяла тарелку и отрезала кусок мяса.

— Мясом не пресытишься, — сказала она, усаживаясь на свое место.

— Точно, — охотно согласился Томас.

— М-м-м… вкуснятина, — проговорила Илона с набитым ртом.

— Во всяком случае, вкуснее бараньих глаз, — добавил Томас.

Они веселились до утра. До других студентов тоже дошли слухи о вечеринке, и общежитие стало наполняться народом. Отыскали старый граммофон, кто-то принес пластинку Фрэнка Синатры. К исходу ночи принялись по очереди петь национальные песни представленных в компании народов. Началось с того, что Карл с Эмилем исполнили печальную элегию на слова Йоунаса Хадльгримссона. После пришедших посылок из дома обоим взгрустнулось. Затем запели венгры, чехи, шведы и, наконец, немцы, а потом и студент из Сенегала, тоскующий о жарких африканских ночах. Храбнхильд хотела определить самые красивые слова в каждом языке. Вспыхнул бурный спор, а потом они договорились, что представитель каждого народа должен встать и произнести что-нибудь самое значимое из того, что было сочинено на его родном языке. Исландцы оказались единодушны. Храбнхильд, поднявшись, продекламировала поэму — самое красивое произведение исландской литературы за всю ее историю.

Над лавовой скалой

Звезду любви

Ночные облака прикрыли;

С небесной высоты

Она расхохоталась

Над юношей печальным

В долине низкой[18].

Исполнение было настолько эмоциональным, что, несмотря на то что мало кто понимал по-исландски, все притихли,