Искатель, 1996 №4 - Юрий Дмитриевич Маслов

— А фамилия Краковская вам о чем-нибудь говорит?

— Людмила Краковская играла в моем спектакле заглавную роль. — Эдуард Петрович взволнованно замолчал, и Родин понял, что он — один из многих, кто был с ней в любовной связи. Так, по крайней мере, ему показалось.

— Она хорошая актриса?

— Замечательная! Когда играет свои роли.

— Что значит «свои»?

— Ну, всяких там блудниц, амазонок, неверных жен, роковых соблазнительниц и так далее. А в чем, собственно, дело? Почему она вас заинтересовала?

— У нее на Тверской прекрасная квартира, — решил приоткрыть карты Родин. — Она желает ее поменять…

Не остался в долгу и Голодарский — тоже раскрылся.

— Странно, — сказал он. — Мы с Водяным все пороги в Моссовете обили, чтобы заполучить для нее эту квартиру, Мила ее обожает, и почему она решилась на подобный шаг, я просто не понимаю.

— Может быть, деньги, — предположил Родин. — Она сейчас, наверное, как и многие ее собратья, перебивается с хлеба на воду…

— В отличие от своих коллег, — сказал Голодарский, — Людмила живет припеваючи — гастролирует, дает концерты. Недавно вот из Америки вернулась… Так что ей на судьбу грех жаловаться.

— А может, ее на березки потянуло, на природу?

— Она — городская, она ворону от галки не отличит, — вяло возразил Голодарский. — А березки, сосны — это для нее декорации. Не более.

— Ладно, поживем — увидим, — сказал Родин. — Всего вам доброго, Эдуард Петрович!

— И вам того же!

Родин положил трубку, обнял Кудимову за плечи и проговорил:

— Марго, гений не тот, кто изобрел паровоз, а тот, кто придумал расписание.

— Это ты к чему?

— К тому, что я теперь знаю, с какого вокзала, куда и во сколько отправился поезд, который мы так долго и упорно искали.

— И машиниста вычислил? — недоверчиво спросила Кудимова.

— Машинист — Вася. Или его начальство. Помощник машиниста — паскуда Редькин. Пассажиры — Краковская, Румянцева и им подобные — проститутки, которые работали на МВД и КГБ.

— Значит, та квартирка была гэбэшная?

— Уверен. Они собрали на девок компромат, а потом использовали в своих интересах.

— А Румянцева… Выходит, она все-таки замешана в этом деле?

— Она — подстава. Кто-то — скорее всего, Вася — тщательно проверяет ее бухгалтерию, находит наиболее уязвимое место, например, лишнего человека при расселении коммунальной квартиры, и приказывает его убрать. Румянцева в ужасе: исчез клиент, а поделать ничего не может — вагон покатился…

— Слишком просто, — пожала плечами Кудимова. — Румянцева — баба умная, и в конце концов должна была догадаться, что происходит у нее за спиной. Если уже не догадалась.

— Ну и что? — усмехнулся Родин. — Она замазана, поэтому выбор у нее невелик — или закрыть глаза и продолжать работать, сделав вид, что ничего не произошло, или… Тогда ее уберут.

— Плакать, конечно, не буду, но… — Кудимова зажгла духовку и неожиданно спросила: — Как ты думаешь, она согласится с нами сотрудничать?

— Я этот вариант забронировал за Краковской.

— А чем она лучше Румянцевой?

— Краковскую танцевал Редькин, — задумчиво проговорил Родин. — Она и сейчас под его дудку пляшет: убраться с Тверской на Коломенскую — его предложение. И когда я ей на пальцах объясню, что произошло с ее предшественниками и что в случае неповиновения грозит ей, она моментально превратится в раненую, до непредсказуемости опасную тигрицу и пойдет на все, чтобы перегрызть Редькину горло. — Он помог Кудимовой засунуть сковородку с куриными ножками в духовку и, грустно улыбнувшись, развел руками. — Вот такой расклад, Марго. Так что с Клеопатрой ты пока погоди. Мне кажется, что когда она заподозрит неладное, то сама, первая, сделает шаг тебе навстречу.

— Ко мне? — Кудимова вскинула брови. — Ты хочешь, чтобы я пошла к ней на день рождения?

— Так ты же согласилась! — воскликнул Родин, выразив на лице искреннее удивление. — А теперь в кусты — боишься, что они тебя там оттрахают?

— Я? — вдруг расхохоталась Кудимова. — Друг мой, тебе известно, сколько ребят в армии занимаются онанизмом?

— Шестьдесят процентов.

— А в тюрьме?

— Девяносто пять.

— А девки чем занимаются? Молчишь? Правильно делаешь — лесбиянством! И в тюрьмах, и в студенческих общежитиях! И скажу тебе по секрету, что это намного приятнее, чем спать с каким-нибудь засранным, завшивленным и дурно пахнущим придурком. Ясно?

— Ясно, — сказал Родин, натягивая пиджак.

— Ты куда? — заступила ему дорогу Кудимова.

— Домой смотаюсь. За сменой белья и одеколоном.

ГЛАВА 6

Главному режиссеру Молодежного театра Борису Ильичу Эквасу было далеко за шестьдесят, но одевался он явно не по возрасту — ярко-красный свитер, черный кожаный пиджак, джинсы, кроссовки, поэтому на первый взгляд являл собой зрелище довольное жалкое: старый козел, забывший, что рога его давно пообтесались, утратили мощь и силу. Но кто так думал, то? здорово ошибался. Не избежал этой ошибки и Родин.

— Борис Ильич, — спросил он после обычного пятиминутного расшаркивания, принятого при первом знакомстве, — меня интересуют события пятнадцатилетней давности — каким образом Краковская, тогда еще молодая безвестная артистка, получила квартиру? — Спросил и усмехнулся, заранее решив, что если Главный чего и вспомнит, то пользы из этих воспоминаний он все равно не извлечет — какое ему дело до чужих проблем и чужой жизни? Своя, наверное, не очень-то сложилась.

Борис Ильич вопросу не удивился: видимо, Голодарский, не сдержав своего обещания — молчать, подготовил его к этому трудному разговору.

— Я могу ответить одной фразой: Моссовет дал. Но вас, по-видимому, такой вариант не устроит. Я прав?

— На сто процентов.

— В таком случае вам придется выслушать предысторию этой истории, иначе вы ни черта не поймете.

— Согласен.

Борис Ильич кивнул и, смежив веки, откинулся на спинку кресла— в такой позе ему, видимо, лучше вспоминалось.

— Однажды Голодарский, который имел честь вас представить, притащил мне пьесу — «Квартира»…

Чтобы скрыть изумление, Родин прикрыл ладонью лицо и вполголоса сказал:

— Странное название.

— Я понимаю, — сухо заметил Борис Ильич. — Вас бы больше устроило: «Стреляй в спину!»

— Я не люблю детективную литературу.

— Напрасно. Она развивает воображение.

— С этим у меня в порядке. В чем соль пьесы?

— Соль — коммунистическая! — зло отчеканил Борис Ильич. — Великое братство людей, проживающих в коммунальной квартире… Доброта, товарищество, взаимовыручка — хлеба горбушка, и та пополам!

— Хорошая тема. Мы — мать, отец, мой младший брат и я — семь лет прожили в коммуналке.

— С кем-нибудь из соседей отношения сохранились?

— Мы даже в гости к друг другу ходим — выпиваем, вспоминаем… И плохое, и хорошее…

Борис Ильич грустно усмехнулся.

— Вам повезло. Я жил в зверинце.