Долгий, крепкий сон - Эйлет Уолдман

Я ожидала, что Бороу-Парк, столица американского правоверного иудаизма, похож на Нижний Вест-Сайд Манхэттена начала двадцатого века, который я видела на картинках. Переполненные многоквартирные дома, мужчины в черных шляпах и с пейсами снуют туда-сюда. Может быть, есть даже носильщики с ручными тележками. Но когда я вырулила на маминой машине на Тринадцатую авеню, то вместо этого увидела самый обычный шумный коммерческий район. Повсюду магазины. Некоторые явно торгуют одеждой по сниженным ценам, но попадались и элитные бутики. К счастью, мужчины и впрямь носили черные шляпы и сюртуки, а некоторые даже длинные бороды, зато женщины разодеты по последнему слову моды. Не знай я, что по правилам им следует из скромности прикрывать волосы, я бы ни за что не подумала, что их идеально уложенные прически — это парики. За исключением изредка попадавшихся пожилых матрон в мешковатых платьях, большинство женщин красовались в элегантных костюмах и не менее роскошных шляпках. Они шли по улицам с колясками самых дорогих марок — «Априкас» и «Пег Перегос». По сравнению с ними мои соседки в Лос-Анджелесе казались старомодными провинциалками.

Квартира Либби располагалась в огромном здании из камня и металла, построенном где-то годах в пятидесятых. Я припарковала машину на платной стоянке через дорогу и зашла с Исааком в дом. Руби я оставила с родителями в Нью-Джерси. В вестибюле для посетителей стояли бледно-розовые кресла; на полу лежал чуть более темного цвета ковер. Картину дополняли красиво оформленный букет искусственных шелковых цветов и консьерж. Я сообщила ему фамилию Либби и номер квартиры, и он позвонил ей.

— Миссис Бернштейн, к вам миссис Эпплбаум, — передал он по интеркому, и, подождав, развернулся ко мне. — Прошу вас, проходите. Седьмой этаж.

Квартира Либби оказалась уютной и просторной. Передняя дверь вела в гостиную, добрую половину которой занимал гигантский вельветовый коричневый диван-раскладушка. В центре массивной мебельной стенки, в окружении полок, забитых томиками книг на иврите и английском, стоял огромный телевизор. Показывали «Телепузиков», поэтому на полу, с интересом уставившись в экран, лежали трое мальчишек. Либби, которая только что открыла нам дверь, развернулась к детям и сказала:

— Давид, Ифтах, Беня, познакомьтесь, это мамина подруга — Джулиет.

Мальчики подняли на меня глаза, приветливо улыбнулись и тут же перевели взгляд обратно на телевизор.

— Эти мне Телепузики! — вздохнула Либби. — Это единственная программа, которую я разрешаю им смотреть, так что они от нее просто без ума.

— И Руби нравится, — кивнула я.

Либби усмехнулась и легонько подтолкнула ногой старшего из мальчишек. Он захихикал и отмахнулся.

Я с трудом узнавала свою бывшую соседку по комнате. Думаю, если бы я с ней столкнулась на улице, то прошла бы мимо, даже не заподозрив, что мы где-то раньше встречались. В колледже Либби, несмотря на слегка лошадиное лицо, была настоящей красавицей, высокой, ростом около метра семидесяти (хотя сама я такая маленькая, что любой человек выше метра пятидесяти пяти кажется мне настоящим гигантом), и длинноногой. Светлые волосы до плеч она всегда собирала повязкой: простой в обычные дни и бархатной по особым случаям. Теперь волосы Либби скрывал каштановый парик с кичкой. Несмотря на беременность, она оставалась все такой же стройной, и живот торчал под одеждой, как баскетбольный мяч. Скромное темно-синее платье для беременных, красивые ноги прикрыты плотными резиновыми рейтузами. Либби выглядела почти как типичная хасидка. Ее выдавал только длинный тонкий нос, с которым один из ее предков поднялся на «Мэйфлауэр» и который он передал всем последующим поколениям англосаксонских патрициев Новой Англии, ведущих от него свой род.